Я, которой не было
Шрифт:
1. Я буду отсутствовать дольше, чем обычно. Если в последние дни Вы читали газеты, то сможете догадаться о причинах. Все написанное повлияло, естественно, и на Сверкера, и поэтому сейчас важнее, чем когда-либо, чтобы за ним был круглосуточный присмотр. Здесь я полагаюсь на Ваш контроль.
2. В дальнейшем Сверкер сам будет взаимодействовать с Вашим отделом. Я устраняюсь. Мне нужно отдохнуть.
3. Одна из помощниц, Аннабель Булин, позволила себе впустить в наш дом журналиста и фотографа из «Экспрессен». Я тогда еще не могла говорить, но качала головой и показывала всеми иными способами, что дверь открывать не следует. Сверкера никто даже не спросил. Этот визит его очень
Спасибо за многолетнее сотрудничество.
Всего Вам доброго,
Мэри Сундин
Электронное письмо
Каролине Свантессон
16 октября 2004
Дорогая Каролине,
я пыталась дозвониться тебе на мобильный, но он не отвечает. Да, я снова могу говорить. Но я хотела сообщить не об этом. Хочется, чтобы ты знала: я уведомила премьера о том, что прямо теперь ухожу в отставку. Это означает, что больше в министерство я не вернусь. Более того, сегодня вечером я уезжаю. Возможно, меня не будет довольно долго.
Я, разумеется, понимаю, что мое решение повлечет серьезнейшие последствия и для тебя, т. к. оно предполагает и твое увольнение. В то же время я убеждена, что ты с твоим профессионализмом и способностями сможешь найти себе новую работу без особых трудностей. От себя лично я написала рекомендательное письмо, уж не знаю, насколько оно окажется полезным, и опущу его в ящик сегодня же вечером.
В заключение попросила бы тебя оказать мне последнюю услугу — забрать из кабинета мои личные вещи. Их немного: пара красных блокнотов (в правом ящике письменного стола) и фотографии некоторых друзей (в левом). Была бы очень признательна, если бы ты сложила все это в конверт и отослала на мой адрес в Бромме.
Спасибо за нашу совместную работу.
И удачи с новой.
Мэри
Электронное письмо
Сисселе Оскарссон
16 октября 2004
Сиссела,
произошли три вещи: я снова могу говорить, я ушла в отставку и я решила уехать. Это означает, что, когда ты вернешься из Страсбурга, дома меня не будет. Где именно я буду, точно не знаю, но знаю, что мобильника с собой не возьму. Хочется, чтобы меня оставили в покое. С другой стороны, интернет-кафе есть повсюду, а значит, я всегда смогу проверить свою почту.
Так что до связи, думаю.
И надеюсь.
Мэри
последний день…
Наконец рассветает.
Я сижу у окна в своей комнате и смотрю на озеро. Туман рассеивается, обнажая островок за островком. В сумраке ели кажутся черными, но скоро они обретут цвет. Скоро станет видна и полоска берега на той стороне озера, но покуда она окутана утренней дымкой, кажется, будто ее и нет вовсе. Это хорошо. Значит, мой берег тоже не виден с той стороны.
В теле тяжесть и усталость. Я плохо спала, просыпалась и засыпала и просыпалась снова. Когда Мэри исчезла, мне вдруг сделалось страшно открыть глаза, страшно темноты, страшно собственного страха, страшно образов, что проносятся
Я хочу назад в Хинсеберг.
Мысль до того дикая, что я невольно морщусь. Ерунда же, не хочу я ни в какой Хинсеберг. Смотрю на часы. Девчонки из нашего отделения еще не проснулись, двери по-прежнему заперты, Гит и Лена, Рози и Росита лежат по-прежнему по своим камерам и ждут, пока кто-нибудь загремит ключами в коридоре. Через час они сядут за завтрак, невнятно переговариваясь спросонок, а дубачки станут внимательно следить из-за стеклянной перегородки, что они делают и что говорят. Но обо мне разговора не будет. Меня выпустили, меня нет, обо мне вот-вот позабудут. Возможно, я уже стала сказочным персонажем: Помнишь эту, как-ее-там, ну журналистку ту, да ты помнишь, ну, еще мужа кокнула…
Пожалуй, надо пойти и опять лечь. Если я не смогла заснуть в темноте, может быть, засну при свете. Хотя еще и поесть хочется, наверное, надо пойти на кухню сделать завтрак. И составить список всех дел на сегодня. Позвонить в отдел пробации — в Стокгольме и в Йончёпинге. Съездить в Несшё за продуктами. Снести в подвал старую мебель, чтобы было куда ставить мои вещи, когда их привезут.
Но ничего из этого я не делаю. Сижу и сижу у окна и смотрю, как рассветает. Наверное, меня не существует. Какой смысл человеку браться за кучу дел, если его не существует.
Мэри начала укладывать вещи. Она положила чемодан на кровать, открыла шкаф, и вот теперь стоит перед открытыми дверцами и пытается вспомнить, о чем только что думала.
Одежда, точно. Надо решить, что из одежды взять с собой. Она вяло проводит рукой по ряду юбок и пиджаков. Представительская одежда. Она ей больше не понадобится. Мэри вытаскивает черные брюки и рассматривает их. Пожалуй. Одни черные брюки не помешают. И свитер.
Чемодан не заполнен даже наполовину, хотя она уложила туда несколько смен белья, запасные туфли и несессер. Когда она застегивает замок и поднимает чемодан, то слышит, как содержимое гремит и шуршит на дне. Ладно, наплевать.
На пороге она останавливается и оборачивается, окидывая взглядом свою комнату. Полнейший порядок. Дверцы шкафа закрыты, на покрывале ни единой складочки. Раскрытая книга на ночном столике — единственное свидетельство того, что тут жили. За окном уже темно, и на подоконнике горит маленький светильник. Поколебавшись, Мэри решает его не выключать.
Андреас сидит за кухонным столом и читает. Близоруко склонился над книжкой и не видит, что Мэри подошла совсем близко. Он виновато улыбается:
— Во вторник экзамен.
Мэри кивает.
— Вы к Сверкеру заходили?
— Да. Он спал. Я не стал его будить.
Мэри облизывает губы.
— Так вы не оставите его, пока не дождетесь смены?
Он качает головой.
— Нет. Я ведь уже обещал. И вы же не в первый раз уезжаете.
— В этот раз все иначе.
— Да, — говорит Андреас. — Я так и понял.
Вот и наступил ясный день. Солнце над озером. Муха бьется в стекло, я смотрю на нее какое-то мгновение, потом беру книгу со стола и хлопаю. Муха валится на подоконник, но умирает не сразу — лежит на спине и сучит лапками. Неизвестно откуда появляется другая муха, кружит над первой и отчаянно жужжит, словно понимает, что та, первая, умирает. Ударяю снова, пытаясь прихлопнуть обеих одним ударом, но промахиваюсь. Когда я поднимаю книгу, первая все еще сучит лапками, а вторая пропала, и больше в комнате не жужжит никто.