Я, которой не было

Аксельссон Майгулль

Когда я вернусь на сушу, то войду в дом и сделаю его по-настоящему моим. И только моим. Я накину на плечи одеяло, разведу огонь в камине и, присев рядом, стану долго сидеть и смотреть в пламя, не думая ни единой мысли, не мечтая и не фантазируя, не вспоминая и не пугаясь будущего. Стану просто сидеть и греться.

Я

улыбаюсь в темноту, я уже теперь знаю, как это будет прекрасно, я почти могу расслышать, как потрескивают поленья и ощущаю, как расширятся кровеносные сосуды, как кровь побежит по жилам, проникая в каждую мышцу, как замерзшее и жесткое наконец станет мягким и теплым.

Но не теперь. Не прямо теперь. Сперва я пересеку Хестерумшё вместе с моим альбатросом.

Лес стоит всего в нескольких метрах, теперь он виден. Инстинктивно прижимаюсь ближе к берегу. В лесу темно и тихо, ни листка не падает с деревьев, ни ветерка не шелестит в тростниках, но по-прежнему падает снег и помогает мне лучше видеть. Валуны и каменные островки он обвел белым контуром, я различаю их издалека, можно не бояться налететь на них в темноте или сбиться с курса. Наоборот. На моем берегу горят огни, они приведут меня назад, когда я захочу вернуться домой.

Поворачиваю каяк носом на запад, на тот берег. Какое-то мгновение мне казалось, что я видела там свет, мерцающий огонек, что мигнул и пропал, но теперь там черным-черно. Мод и Магнус наверняка спят, они не видят, что белый каяк приближается к их берегу, что кто-то скользит по воде, чтобы в последний раз взглянуть на то место, где было столько всего.

В последний раз? Морщусь. Я ведь этого не знаю. Я ведь не могу этого знать.

Снегопад все гуще. Поднялся ветер. Причем холодный, холодный настолько, что нарушается точность в движениях, до того ледяной, что тело цепенеет и трудно сохранить равновесие. Должно быть, это оттого, что я уже вышла

на середину озера, по крайней мере, мне так кажется, видно плохо, хотя и сделалось светлее. Небо уже не черное, скорее темно-серое, хотя гораздо темнее, чем в ночь Мидсоммара.

Теперь я их слышу. Задолго до того, как увидеть, я могу их услышать. Они сидят за длинным столом на мостках и поют. Замираю с поднятым веслом в руках. Что? Не Тоба и не Бельмана, ничего из тех жемчужин шведской песни, ксерокопиями которых Мод и Магнус обычно заполняют свои песенники. Это что-то иное, мелодия, больше двадцати лет неизменно служившая музыкальным фоном в моем доме. Не вполне подходящая для песенника, верно. Однако поют именно ее. В хоре ведет низкий мужской голос, я слышу, как глубокий бас перекрывает остальные голоса, он не слишком музыкален и порой чуть фальшивит, но все искупается жаром искреннего чувства:

One of sixteen vestal virginsWho were leaving for the coastAnd although my eyes were openThey might just as well've he closed… [57]

Рассмеявшись, я погружаю в воду весло и снова пробую разогнаться. Сверкер. Вечно тот же. А где Сверкер, там и Бильярдный клуб «Будущее».

Они меня ждут. Мои друзья. И тот, кого я любила.

57

…Одной из шестнадцати чистых дев, что уходили на берег, и мои глаза, хоть и распахнутые, были все равно что закрыты… (англ.) — строфа из текста композиции «The Whiter Shade of Pale».