Я, которой не было
Шрифт:
Это Мод засмеялась первая. Мод, никогда раньше не видевшая Сисселу. Мод, которая ничего не могла знать ни о ней самой, ни о ее жизни. Мод, эта шестнадцатилетняя соплюха-гимназистка, которая держалась и разговаривала, как взрослая женщина. Мод, наделенная чувством юмора. Потрясающим чувством юмора, как позже говорила Анна.
Но мы все тоже засмеялись. Вначале Сверкер, потом остальные. В какую-то тысячную долю секунды я увидела, как этот смех вдребезги разбивает лицо Сисселы. А потом она взяла себя в руки и сама рассмеялась громче всех.
— Привет селу! Ни фига себе тут у вас погодка!
Она
— Просим прощения за такой прием. — Она продолжала широко улыбаться. — Ты ведь Сиссела, правда? Добро пожаловать!
Сиссела поставила туфлю на пол, но порога не переступила. Она смерила Мод взглядом и на миг, кажется, заколебалась. Должно быть, это прорезался инстинкт самосохранения. Вот, подсказывал он, твой вероятный противник. Но такой противник, с которым надо держать ухо востро.
— Заходи, — сказала Мод. — Тебе надо обсушиться. Мы выделим тебе комнату.
За ее спиной остальной состав Бильярдного клуба зароптал. Комнату пока что никому еще не выделили.
— Давай ее в какую-нибудь из сердечных комнаток, — встрял Сверкер.
— Не-а, — откликнулась Мод. — Я думала, они с МэриМари будут в зеленой.
Сверкер повысил голос:
— В сердечной!
Мод повернулась:
— В чем дело, собственно? Успокойся!
Пять минут спустя мы с Сисселой уже сидели на своих кроватях в комнате, именуемой зеленой. Это оказалась большая комната с покоробившимися от сырости обоями, лишь самую малость отдающими в зеленый цвет. Тем не менее она была очень красивая, с двумя большими окнами, выходящими на озеро. Остальные спальни на втором этаже были новенькие, со свежими обоями, но некрасивые, я заметила это, когда Мод расхаживала там, распределяя, где кому спать. Магнуса и Торстена поселили каждого в отдельную маленькую гостевую комнату со стилизованными сердечками на стене — желтыми у Магнуса и красными у Торстена. Анну и Пера — в спальню родителей, с обоями в бирюзовый цветок в духе модерна. Сверкер, разумеется, будет ночевать в своей собственной комнате (обои в широкую полоску, белые с коричневым), а Мод в своей (крупные синие цветы на белом фоне).
Мы с Сисселой сидели сгорбившись, словно признавшись себе наконец, до чего мы обе устали.
— Они смеялись, — вдруг сказала Сиссела.
Я пробормотала что-то ободряющее, сама не зная толком, что тут сказать. Сиссела всхлипнула.
— Что, у меня был такой нелепый вид?
— Ничего не нелепый. Честно. Они смеялись не поэтому.
То была ложь, и мы обе это знали. Она быстро глянула на меня, прежде чем сунуть руку в карман, порывшись, вытащила пачку «Мальборо», уже полупустую, и закурила. Я лихорадочно искала другую тему для разговора.
— Трудно было добираться?
Она фыркнула, выпустив из носа маленькое облачко дыма.
— А сама как думаешь?
И глубоко затянулась.
— До Норчёпинга все шло нормально, — Сиссела вытерла щеку. Плакала, наверное. Не знаю, мне было не видно, может, это накапало с мокрой челки. — Электричкой до Сёдертелье, оттуда ребята подкинули, они ехали в Кольморден. [22]
Наступило молчание. Сиссела так энергично курила, что красноватый кончик сигареты нарос на сантиметр с лишним. Покосившись на огонек, она продолжила:
22
Стокгольмский зоопарк; там же находится парк аттракционов.
— Потом пришлось голосовать больше часа. Я уже не один раз думала — плюну на все — но надо же было оттуда как-то выбираться. Вокруг, на хрен, ни домишки. А льет так, что я моментально вымокла до нитки. Прикольный, думаю, был видок, когда я стояла там и махала ручкой. Наверное, поэтому он так ухмылялся… Дедок, который тормознул. На редкость гадостный старый хрен.
— А что он такое сделал?
Она взглянула на меня, словно только что вспомнив о моем существовании, и тут же отвела глаза.
— А! Говорить неохота.
И провела рукой под носом. Это движение, видимо, о чем-то ей напомнило, потому что Сиссела вдруг замерла, потом снова провела по носу тыльной стороной ладони, шмыгнула им, и брезгливо скривившись, поспешно вытерла о покрывало кровати. Потом жадно затянулась и заговорила совсем другим голосом. Прежней девчонки-хулиганки. Добродушной и смешливой.
— Тут что, тоже весь день лило?
— Типа того.
Сиссела поднялась и стала стаскивать колготки.
— Деньги, — сообщила она.
Я сперва не расслышала.
— Что?
— У них деньги есть. Имущий класс.
Никаких сомнений, о ком она, не было.
Я чуть кивнула.
— Не без этого.
— Сестричка бесится от ревности… А братик вообще неслабый!
— Думаешь?
— А то нет! Решил поселить тебя в отдельной комнате, чтобы ночью наведаться.
Я не ответила, как всегда опасаясь сболтнуть лишнего. Сиссела поднесла свои черные колготки к свету.
— Но сестричке это не нравится. А она привыкла, чтобы все было по ее. Всегда.
Сиссела умолкла. Кто-то шел по коридору к нашей комнате. Мелкими решительными шагами.
— Он… — сказала я, когда шаги стихли.
— Да?
Сиссела стянула с себя свитер, секундой позже на пол упала юбка. Ее нижнее белье оказалось таким же кошмарным, как остальная одежда. Лифчик неопределенного цвета. Две большие дырки на трусах. Повернувшись, она взглянула на свое отражение в большом зеркале, а потом, просунув ладонь под резинку трусов, высунула палец в одну из дырок, прежде чем сообразила, что делает, и выдернула руку.
— Он — это который? — уточнила она. — Сверкер или Торстен?
— Сверкер.
— Волк Сверкер. Так что он сделал?
Я не знала, что отвечать. Как описать то, что он сделал? И то, чего не сделала я?
— Ничего, — сказала я вместо этого. — И никакой он не волк.
— Волк, волк. Лучше бы выбрала Торстена. Он птица.
— Какая еще птица?
— Большая птица. Черная.
Я рассмеялась. В жизни не приходилось мне вести подобных разговоров, однако все казалось мне естественным и совершенно ясным. Сиссела рылась в своей сумке в поиске сухих вещей.