Я, которой не было
Шрифт:
Господи! О Господи Боже мой!
В зеркале проступает лицо Анастасии. Она глядит на меня широко открытыми, неподвижными глазами. Один-два удара сердца — и приходится признать, что именно этого я и ждала, что в глубине души всегда знала — именно это я заслужила. Тюрьма была лишь увертюрой. Теперь наступает настоящая расплата. Мне придется расплатиться собственным рассудком за то, что я сделала со Сверкером. Кошмарные образы станут преследовать меня, как когда-то преследовали маму, и в моей голове будут отдаваться голоса, как отдавались в маминой голове…
Но нет.
— …говорит художник Магнус Халлин. Решение о показе фильма будет принято завтра в первой половине дня. — Она выдерживает короткую паузу. — После успешного дебюта в качестве детской писательницы Мадонна намерена попробовать себя в новом амплуа…
Выключаю телевизор и опускаюсь на кровать. Руки у меня трясутся.
возможное минувшее
— Я спас тебя, — сказал Валентин.
Анастасия молча кивнула. Это правда. Он спас ее. Не появись Валентин, ее отправили бы дальше. Может, в Македонию. В Македонии еще хуже. Гораздо хуже.
— Я увидел, что ты страдаешь, и спас тебя. Даже к врачу тебя отвел.
И это правда. Он отвел ее к врачу. По крайней мере, сама она в это верила. Она уже не помнила, что говорила та маленькая толстуха в белом халате и красных резиновых перчатках, но было ясно, что птица она важная. Наверняка врач. Она засунула Анастасии между ног что-то холодное и острое, но Анастасия не закричала, просто закрыла глаза — будь что будет. Потом восемь дней там кровило, но когда кровотечение кончилось, то что-то заметно переменилось. К лучшему. Когда она снимала трусы в туалете, они были беленькие, будто только что надетые.
Как в детстве. Ни желто-зеленых пятен. Ни вони. Ни чувства, что между ног колючая проволока, когда писаешь.
— Я обеспечил тебя лекарствами.
И это тоже была правда. Он давал ей белую таблетку каждое утро и каждый вечер и позволял запивать стаканом кока-колы. Ей очень нравилось.
— Я забрал тебя назад во Владисту.
Она все кивала. Он забрал ее назад во Владисту. Когда они подъехали к границе, ее замутило от потери крови и от страха — у нее ведь не было паспорта, документы у нее отобрали еще в самом начале. Но ничего не случилось, Валентин просто вышел из машины и зашел в будку к пограничникам, а через пять минут вернулся, уселся за руль и помахал рукой, когда подняли шлагбаум. Кто-то из полицейских кивнул в ответ. И вот она оказалась дома. Почти что дома. По крайней мере, на родине.
— Знаешь, что они хотели с тобой сделать?
Анастасия качает головой. Нет.
— То же, что со Светланой.
Дрожь пробегает по телу. Даже не надо смотреть на руки, и так понятно, что волоски на них встали дыбом. Они всегда встают дыбом, когда думаешь о Светлане. Анастасия закрыла глаза.
— Смотри на меня, — велел Валентин. — Знаешь, что сделали со Светланой? Как ее сделали такой?
Ее голос сел до шепота.
— Македония.
Он рассмеялся.
— Македония?
Это была ошибка, отвечать. Ему не понравился ее голос. Но и не отвечать тоже было бы ошибкой. Ему не нравится, когда она киснет.
— Они посадили ее в курятник.
Она покачала головой. Неправда. Курятник — единственное, что было видно из окна ее комнаты. Рано утром — короткое время, когда ее оставляли в покое, — она сидела у окна и смотрела наружу. Курятник всегда был заперт. Никто не входил туда и не выходил — ни куры, ни люди.
— Ее продержали в курятнике три месяца. Выдали ей по полной. Пока она не научилась клянчить, чтобы ее побили.
Это правда. Светлана просила ее побить. Норовила всех своих клиентов затащить в черную комнату. Сама Анастасия побывала там всего три раза, но ей хватило. Снова напала дрожь, еще сильнее. Руки покрылись мурашками.
— Ты была следующая на очереди.
Она покачала головой. Он рассмеялся.
— Забыла, как от тебя воняло? Тебя же никто не хотел. Тебя собирались отправить в курятник.
Он навис над ней, уперев ладони в подлокотники кресла, и посмотрел ей в глаза. На миг к горлу подкатил ужас, но она лишь сглотнула. Двери ведь не заперты. Только его руки на подлокотниках, и все.
— Я тебя спас. Я отвез тебя назад в Григирию. Поселил в отдельной комнате.
Его лицо приблизилось. Изо рта пахло мятой.
— А от тебя — никакой благодарности.
Она мотнула головой. Не то. Кивнула. Опять не то. Открыла рот, чтобы сказать…
— Ни малейшей.
Он покачал головой, потом отпустил подлокотники и выпрямился.
— Ты должна мне двадцать пять тысяч.
Она открыла рот и закрыла, ничего не сказав. Растопырив пальцы, он стал считать:
— Десять тысяч борделю. Четыре тысячи — фальшивый паспорт. Три тысячи — врачи и лекарства. Две тысячи за дорогу. Шесть — за еду и жилье. Двадцать пять тысяч.
Но клиенты? Разве она не слышала, как он требует самое меньшее по пятьсот с клиента? И разве она не обслуживает куда больше народу с тех пор, как они вернулись? Наверное, он понял по ее лицу, о чем она подумала, наверное, потому взял и ударил ее по губам с такой силой, что глаза заслезились. Но это все-таки Валентин. Поэтому он вынул платок из кармана и вытер ей щеки, когда по ним потекли слезы.
— Придется еще немножко поработать, — шепнул он. — Немножко, и поедешь домой — понастоящему… И даже денег привезешь. У шлюх с собой денег не бывает, так что все поверят, что у тебя была приличная работа. Это твой единственный шанс.
Она закрыла глаза, стараясь сдержаться. Но не получалось, слезы все текли и текли. Дернув за волосы, он задрал ей лицо кверху.
— Слушай, ты! После обеда съемки, чтобы выглядела у меня пристойно. Так что пойди хоть башку вымой!
судья и осужденная
Вот Мари идет по коридору отеля, чуть покачиваясь на высоких каблуках, с грузом вины на шее. Уже забыв про него. Она всегда забывает. Старается казаться раскованной, но я-то знаю, стоит ей споткнуться, и все старания пойдут прахом. Мари — дважды призер. Чемпионка Швеции по установке для себя недостижимых целей и по стремлению их достигнуть.