Вызов
Шрифт:
— Но ведь это так и есть, Афанасий Никитич, — возразил почти успокоившийся Надежкин. — Конечно, маги стоят выше обычных людей, а те, кто имеет два источника — еще выше, потому что у них больше возможностей, больше умений, больше силы, больше энергии. Мы — высшие существа. Мы стоим и над обычными людьми, и над магами.
— Вы стоите куда ниже даже обычных людей, — не удержался Загребельный. — Потому что Скверна поражает не только тело и душу, но и магию. Она отравляет своего носителя.
— Откуда ты взял эту чушь?
— Ты мне не ровня, изволь
— И где сейчас твой брат? — насмешливо спросил Надежкин. — Где его доказательства?
Мне вспомнился Верховцев, собиравший информацию по Скверне и пропавший, а теперь выясняется, что и Загребельный, медальон которого я нашел в логове Черного Солнца, тоже занимался изучениями того же.
— То есть ты утверждаешь, что носители Скверны убивают тех, кто находит доказательства вредности этого пути развития? — спросил я, в то время как Загребельный молчал, став совершенно белым.
Надежкин явно растерялся.
— Когда это я такое говорил?
— Только что. Ты с уверенностью утверждал, что брат Германа не сможет представить доказательства.
— Потому что их нет, — вывернулся Надежкин. — А что там с его братом — откуда мне знать? Я о Загребельных вообще раньше не слышал. Но уверен, что у них никаких доказательств нет. Только пустое сотрясение воздуха от тех, кому не повезло не получить второй источник.
— Я понял, почему Надежкин уверен, что его мозги не пострадают, — сказал Загребельный. — Потому что не может пострадать то, чего нет.
Он старательно продолжал казаться невозмутимым, но я видел, что ему это тяжело дается: и лицо продолжало оставаться белым, и видимая мне рука сжималась в кулак. Похоже, не одному Надежкину хотелось устроить мордобой в стенах альма-матер.
— Прекратите! — стукнул ладонью по столу Обручев. — Не место и не время заниматься подобными диспутами. Недостойно студентов нашего университета оскорблять однокашников.
— Где вы увидели оскорбление, Афанасий Никитич? — спросил Загребельный.
— От вас, господин Загребельный, я такого не ожидал. Вы производили впечатление человека, получившего хорошее образование и стоящего выше мелких дрязг.
— Надежкин оскорбил его брата, — напомнил я. — Сложно оставаться невозмутимым, когда задевают твою семью, Афанасий Никитич.
— Да никого я не оскорблял. Не пытался даже, — запротестовал Надежкин.
— Случайно повезло? — подсказал я.
— Вот именно, — вляпался он в ловушку обеими ногами. — Случайно повезло… — сообразил, что ляпнул что-то не то, и быстро поправился: — Тьфу-ты, Петр, скажешь же такое. Не повезло, не хотел. Я всего-навсего переживал за жизнь и здоровье одного из членов императорского семейства.
— Думаю, он прекрасно обойдется без ваших переживаний, господин Надежкин, — заявил Обручев. — Перейдем наконец к теме нашего занятия.
— И всё же… — начал было Надежкин.
— Для «и всё же» существует дискуссионный клуб, — отрезал преподаватель и сразу перешел к делу: —
Надежкин продолжил бросать злые взгляды, деля их между мной и Загребельным, но молчал, внимательно прислушиваясь к тому, что говорит Обручев. А потом уже и взгляды перестал бросать, полностью отдавшись работе — в одном он точно не врал: артефакторика была ему интересна. Но только ли артефакторика?
Ушел он сразу после занятия, не задержавшись и не пытаясь поднять вопрос об исчезновении княжича. И, похоже, не потому, что этот вопрос считал разрешенным, а потому, что боялся сорваться. Занятия любимым делом привели его в чувство, и он понял, что может себя выдать, если не остановится. И ладно бы себя — он мог выдать тайны организации, к которой — в этом я был абсолютно уверен — относился. Знал он намного больше, чем человек, получивший Скверну случайно. Даже если это было так, в дальнейшем на него вышли, и теперь он был среди тех, кто считал меня врагом.
— Петр, благодарю вас, что вы встали на мою сторону, — внезапно сказал Загребельный.
— Не за что, Герман. На моем месте вы тоже не смогли бы оказаться безучастным, когда творится этакое очернение близкого человека.
— Идеи брата мне были не близки, — зачем-то сказал Загребельный.
— То есть к скверникам вы относитесь с симпатией?
— К скверникам? Простите, Петр, что означает это слово?
— Так я для себя коротко называю носителей Скверны, — пояснил я, сообразив, что такого слова в обиходе этого мира нет. В обиходе прошлого, разумеется, не было тоже, но только по причине отсутствия этих самых скверников. — Считаю, что именовать их носителями слишком пафосно, они не заслуживают такого отношения. А у вашего брата был с ними конфликт.
— Извините, Петр, я не хочу про это говорить. Не самые приятные воспоминания, — отрезал Загребельный с таким видом, что не возникало сомнений: упрется и ничего не скажет.
Я не стал настаивать, поскольку был уверен, что у него важной для меня информации нет. Я и без того знал, что скверники опасны, а нынче убедился в том, что они тем или иным способом убирают тех, кто подобрался к ним слишком близко и может что-то обнародовать об их планах или гнилой сущности. Имелись ли подобные документы у Загребельных? Возможно, но они мне в нынешней ситуации не дадут ничего, а обнародование поставит под удар эту семью.
Прохоров уже ждал меня у машины, пританцовывая от нетерпения.
— Есть, есть у нас двое от Заварзиных! — выпалил он, стоило мне к нему подойти. — Один заканчивает обучение в этом году и уже обратился к другому княжескому дому. А второму еще два года учиться. На этот год деньги есть, а на следующий он рассчитывает заработать. Но может рассмотреть вариант с отработкой, если ты его заинтересуешь условиями. Обсудить он готов. О тебе с уважением, после того, что в газетах писали.
— Первый уже окончательно запродался?