Ввод

Покровский Григорий Сергеевич

— Так тоцьно, — расплылся в улыбке Ким.

Бурцев вышел из кабинета с огромным камнем на душе. И не потому, что его посылают в какой-то там дальний гарнизон. К этим захолустным дырам он давно привык. Судьба не баловала его. Ощущения тяжести были оттого, что рухнули все его надежды. Там, в академии, он думал, что это исключение, что после училища ему довелось служить в плохой дивизии, где нет дисциплины, нет учёбы, что кроме пьянки и ругани ничего путного нет. И вот сейчас до него доходит — это не исключение, а, как правило. Армия вся такая, и та дивизия, где он служил, ничем не хуже и не лучше других. А там, учась в академии, он наивно мечтал, что после окончания непременно попадёт служить в образцовую часть. Такой ему, по наивности, казалась вся армия. У него до сих пор стоял книжный образ офицера, достойного уважения, служившего

в лучшей армии мира. Василий по-мальчишески мечтал, как будет служить в такой армии, где есть уважение между начальниками и подчинёнными, где всё подчинено уставу: быт, учёба, и он покажет себя, своё мастерство, где к нему будут относиться с достоинством и уважением. Он будет требовательным к себе и к солдатам, с ними он будет водить, стрелять, будет передавать им все свои знания, полученные в академии. И если случится лихая година, с ними он встанет на защиту своей Родины. А в этом кабинете его мечты рухнули. Правда, иллюзии стали уходить ещё в академии после стажировки, да и после рассказов сокурсников. Но его склонность идеализировать ему мешала прозреть. Даже в штабе округа, еще несколько часов назад, он себя успокаивал.

— Это же управление кадров округа, им-то какое дело до моих знаний. Но, непосредственно у командира дивизии, в общении с ним у Бурцева вдруг слетели шоры.

— Кому как не комдиву, случись что, придется быть с офицерами на передовой. От их умения воевать, зависит успех дивизии, и даже жизнь комдива. Неужели он думает отсидеться в глубоком бункере? Нет, он, наверное, ничего не думает, — пробормотал про себя Бурцев.

— Цто вы сказали? — спросил идущий рядом Ким.

— Так, мысли вслух.

— Вы сказали, цто кто-то ницего не думает.

— Я говорю, думаете ли вы, что может быть второй Сталинград?

— Ну, ты хватил, майор. Какой Сталинград, силисца-то какая стоит, кто посмеет.

— А вы думаете, в сорок первом не так думали? Всё кричали, будем бить врага на его территории, а пришлось до Волги отступать. Сталин во все концы директивы слал «не поддавайся на провокации». Видать и подумать, не смел, что на него войной пойдут. Всё хлебушек им слал. Гитлер уже города бомбил, а эшелоны с хлебом в Бресте на путях стояли. Так верил в дружбу. Все думали, что немец шутит. Так, для потехи, сто тридцать дивизий у границы собрал? Видать, тогда тоже были вот с такими мыслями, как у вас. Им не нужна Родина. Главное карьера, а Родина там, где заднице тепло. Вот и вы, пристроились тут. Город хороший, от столицы далеко, значит от большого начальства подальше. Граница тоже не близко, если чего, отсидимся. Расти можно, звёздочки на погоны лепить, а там, глядишь, повезет, и в столицу прорвёмся. Хорошая должность, хорошая квартира, хорошая дача, машина, да и любовница не помешает, что еще нужно современному офицеру-карьеристу. Примерно так Верещагину Абдула говорил.

Ким стоял с раскрытым ртом, он не мог вымолвить ни одного слова. Правду матку ему ещё никто так не резал. Он даже стал смотреть на Бурцева иначе.

— Смелый парень, я бы так не смог, — подумал он. — Может быть, у него есть кто-то наверху, кто тянет его, и видать больсой нацальник, если он с генералом так смело себя ведёт. Надо быть с ним на всякий слуцай осторознее.

Выдав предписание, Ким сам позвонил лично командиру полка, чтобы тот прислал машину за офицером. С Василием стал разговаривать вежливо, обращаясь, только на вы, рассказал, где находится столовая, и просил пару часов подождать, пока придет машина.

После обеда Бурцев разместился в сквере, рядом со штабом. Он сел на скамейку, стоявшую под огромным тенистым дубом. Грело тёплое августовское солнце. Ещё было только начало августа, но тут, в степной зоне по всем признакам ощущался конец красного лета. Уже не было той яркой зелени, как это бывает ранним летом, трава пожухла, и отдавала запахом подопревшего сена. Листва на дубе была темно-зеленая с белым налётом пыли и мелкой паутины. В воздухе уже не было того аромата цветов и трав. Воздух после мелкого дождя, был густой тяжёлый, с запахом пыли. Бурцев укрылся в тени. Он наслаждался последними минутами уходящего отпуска.

— Как сложится этот год? Как долго еще до отпуска — думал он.

Первый раз у него появилось отвращение к службе, к армии. Ничего не хотелось делать и никуда не хотелось ехать.

— Почему высокообразованное офицерство, разговаривающее на французском языке друг

с другом, выродилось и превратилось в общество хамов, невежд, разговаривающее только матом? Куда делись те корни старой российской армии? Где оскорбления друг друга могли закончиться дуэлью. Нанесения оскорбления считалось недопустимым позором. Были же после революции военспецы старой армии, а ведь не смогли передать ту культуру взаимоотношений. Причина, видать, другая, политика сверху. Вот вам и кухарка, управляющая государством, — подумал Бурцев. — Страной правил сын пьяного сапожника, недоученный семинарист. В бескультурье он был гениальным человеком. На банкетах за столом глава государства бросал хлебные мякиши, апельсиновые корки, окурки в свою жену и в окружающих. Флиртуя с маршальской женой, в декольте ей кидал хлебные корки. Этим довел жену Надежду Аллилуеву до самоубийства. Это все подхватывало его окружение. Они были дети таких же кухарок. И сменивший его Хрущёв, был таким же: ботинком стучал по трибуне ассамблеи ООН, грозился показать всем «кузькину мать». Придворным не на кого было равняться, кроме как на своего вождя. Малообразованность, бескультурье, быть похожим на низшие слои общества, считалось высшим достижением. Такой руководитель считался в партийных и военных кругах не оторванным от масс. Это поведение, царившее в верхних эшелонах власти, волной передавалось вниз. Чиновники быстро подхватили и перестроились. Культурный, образованный человек, не умеющий говорить на простом народном языке без мата, считался чужой. По всей видимости, поэтому в армии и началась чистка. Нужны были холопы. Офицерский корпус превратился в скверно ругающихся рабов.

Из окна, пятиэтажного дома, что стоял напротив, доносилась мелодия. «Чуть помедленнее кони» раздавалось в густом воздухе.

— Да, прав Володя. И что они меня так быстро несут. Галопом пронесли мимо Аси — не смог их остановить, хотя бы придержать. Даже адреса не успел спросить. А может так и надо, она наверняка выйдет замуж за того рыжего парня.

Сытый обед потянул Василия на сон. Он закрыл глаза и как будто куда-то поплыл. Ему снилось детство. На крыльце рубленого дома стояла его мама. Она была в сарафане и в переднике. Подошла к нему и положила руку на детское плечо. Он чётко видел мамины руки. Они натруженные, с огрубевшей кожей на пальцах и ладонях, местами в трещинах, но такие мягкие, ласковые и тёплые. А он, маленький, прижался к её ноге. Вот мама подняла руку с плеча и погладила его по голове. Ладонь была как пушинка, и от нее излучалось тепло. Мама что-то шепчет. Бурцев напряг все силы и прислушался. Мамин голос почти шёпотом ему говорит: «Трудной дорогой пойдёшь, сынок, но дойдёшь до большой любви, и будешь счастлив». От этих слов Бурцев проснулся. Он ощутил на себе чей-то взгляд. Перед ним стоял прапорщик.

— Вы майор Бурцев?

— Да, я.

— А я вас в штабе ищу. Хорошо, что дежурный видел, что вы сюда пошли, а то так бы до вечера искал. Начальник секретной части полка прапорщик Барабанов — представился он. — Меня прислал за вами командир полка.

На Бурцева глядело, улыбаясь, пожилое на вид, смуглое лицо прапорщика. Подойдя к машине, прапорщик обратился к Бурцеву.

— Где ваши вещи?

— В дежурке оставил.

— Берите вещи и садитесь в машину. А я забегу в штаб, мне надо секретную почту забрать.

Сорок километров машина катилась по хорошей асфальтной дороге. Затем свернула на гравийку. Клубы пыли поднимались вверх, пробивались сквозь щели УАЗа, щекотали ноздри.

— Там, за холмами и наша дыра, — повернувшись к Бурцеву, сказал прапорщик.

— Это еще не дыра. По асфальту едем. Я служил в таком месте, где асфальта в помине нет. Одни гравийки, да лосиные тропы. Сколько по гравийной дороге ехать?

— Шесть километров.

— Это же пустяки, а двести не хотели, да ещё по сопкам, до районного городишка пол день едешь. Выходишь из машины, как будто полную задницу гвоздей набили.

На дороге стали появляться указатели и стрелки: войсковое стрельбище, танковая директриса, автодром.

— Полигон что ли? — спросил Бурцев.

— Да, полигон. Через пару километров и военный городок будет.

— Это же хорошо, когда учебные поля рядом. Только, наверное, ночью спать не дают, когда танкисты «штатным» стреляют.

— Поспать, проблем нет, все привыкли. Наоборот, детишки засыпают хуже, когда стрельбы нет. Тот полк, который при штабе стоит, сюда за пятьдесят километров ездит стрелять.