Второй фронт
Шрифт:
— Да ведь я же выручить вас хочу, — напирал Максим. — Вместо отца поедет сын. Чего же плохого? Инициалы переправим, и все.
— Верно! — обрадовался председатель. — Ты на заводе на хорошем счету. Я согласен.
— Вот только отпустят ли меня? Я тут одну рационализацию задумал…
— Это не уйдет. Приедешь — сделаешь! А насчет отпуска не думай. Я все улажу. Значит, решено?
— Погоди, Сергей Николаич, — вдруг спохватился старый мастер. — Больно круто ты повернул… не мешало бы наперед отца с
— Да ведь второго случая не будет, отец. Кто мне даст, бесплатную путевку? И неужели не поможете моим?
— Это само собой, однако…
— И мы в беде не оставим, — поддержал, председатель.
— Ох, обошли вы меня, лешего полосатого. Ладно уж, пишите…
— Исправляйте путевку, — сказал Максим, подавая ручку.
Председатель исправил инициалы, подписался, достал из серого мешочка печать, подул на нее, припечатал.
— Вот, получай, Максим Гаврилыч. Билет получишь в кассе «брони». Я позвоню. Поезд в двадцать один ноль-ноль. Ну, будьте здоровы!
Он поднялся, крепко пожал руку мастеру, потом сыну:
— Тебе, Максим Гаврилыч, хорошего отдыха! — и ушел.
Сейчас же в другую дверь вошел Егор.
— Слышал, Егорша, какое дело? Максим-то на курорт собрался…
— Слышал, отец. Одобряю. Дурак бы и тот от бесплатной путевки не отказался.
— Да ведь война на носу! — насупился отец.
— Войной уж год пугают… — усмехнулся Егор, ероша выгоревшие кудри. — Ежели бы опасность была — Североград бы первый готовился к обороне, до границы — рукой подать. А у нас все тихо, спокойно.
— Ну, глядите, робята, — погрозил пальцем отец, — ежели что — вам первым придется в пекло лезть…
Максим боялся слез, упреков… Но неожиданное известие не испугало Ольгу.
— Раз такой случай — надо воспользоваться. Да и отдохнуть тебе не мешает. Очень много работаешь, — сказала она спокойно и тут же, как это бывало при командировках, начала собирать мужа в дорогу.
Зато мать и бабка расплакались, запричитали. И если б не Зинаида, твердо заявившая, что она будет помогать Ольге ухаживать за малышами, дело бы осложнилось.
За обедом мать и бабка молчали и лица у них были заплаканные. Чувствовалось, что их беспокоили не заботы по уходу за малышами. Дед тоже не проронил ни слова. И даже Федька как-то притих, растерялся…
Только к вечеру, когда настало время братьям собираться в дорогу, в дом как бы пришло успокоение. Все опять сошлись на террасе и даже выпили за отъезжающих.
На автобус братьев провожали всей семьей. Ольга несла на руках двухгодовалого Митю, а Павлик, которому только исполнилось три года, шел, держась за руку отца.
Прощание было коротким и сдержанным, как во многих уральских
Братья пожали всем руки. Максим поцеловал Ольгу, поднял на руки Павлика и, передав его сестре, вслед за Егором вскочил в автобус.
Автобус, в котором почти никого не было, взревел и тронулся. Бабка перекрестила его. А Федька, вдруг вспомнив, что забыл передать братьям узелок с зажаренной курицей и пирожками, закричал: «Подождите!» — и бросился догонять автобус. Шофер притормозил на повороте и Федька успел передать узелок высунувшемуся в окно Егору…
Домой шли невеселые. Зинаида взяла у Ольги тяжелого Митю, а шустрый Павлик все забегал вперед, и Федька за ним еле успевал. Бабка, натянув на глаза черный платок, брела со снохой. Дед Никон и отец несколько приотстали, чтоб поговорить наедине, но долго ни тот ни другой не начинали, как бы обдумывая случившееся. Наконец дед, откашлявшись, вздохнул:
— Вот и улетели наши орлы. Н-да… А Максима-то, слышь, не следовало пускать.
— Иди-ка, удержи его, — отмахнулся Гаврила Никонович, хотя в душе был согласен с отцом. — Теперь не те времена.
Дед взглянул на сумеречное небо и потянул сына за рукав:
— Глянь, глянь, Гаврила, что деется.
Гаврила Никонович увидел, как из-за тучи метнулся коршун и камнем пал в кусты у дачного забора.
— Должно, курицу заприметил. Ах, разбойник! Вот я его.
Схватив сухой ком, Гаврила Никонович швырнул его в кусты и сам кинулся туда. Дед заторопился следом. Когда, раздвинув кусты, он приблизился к забору, сын стоял у примятой травы, обсыпанный перьями.
— Растерзал, разбойник?
— Должно быть. Вон перья.
— Худая примета! — вздохнул дед. — Ох, худая! — повторил он как бы сам себе и побрел к дому впереди сына…
Рабочая неделя прошла в заботах и хлопотах, и вот опять наступило воскресенье. После рыбалки дед, отец и Федька спали на раскладушках под навесом. Вдруг Федька приподнял голову, стал вслушиваться.
— Ты чего это уши-то навострил, Федюшка? — добродушно спросил давно проснувшийся дед.
— Кажись, музыка играет, дедушка.
— Да откуда она возьмется тут? Может, граммофон али радио?
— Нет, шибко играет. Вроде духовая… Может, красноармейцы шагают за лесом по шоссе?
— Откуда им взяться-то тут?
— А из лагерей…
Дед вспомнил, кто-то говорил ему, что в Чекуле, верстах в пятидесяти от города, облюбовали место для военных лагерей. «Уж не оттуда ли гонят солдат? — подумал он. — Это похоже».
— Ты вот что, Федюшка. Ты сбегай взгляни, — и сейчас же домой. Понял?
— Понял, дедушка, — Федька вскочил и помчался к калитке.
— Тебе чего не спится, отец? — спросил, повернувшись к нему, Гаврила Никонович.