Второй фронт
Шрифт:
Пока дед Никон расспрашивал Зинаиду, строго смотря в ее большие, полные слез глаза, все молча слушали, почти не ели. Максим сгибал и разгибал ложку.
— Да будет вам разговоры-то разговаривать, — не вытерпела хозяйка. — Поели бы сперва. Ведь пельмени остынут.
— Погоди, мать! — остановил Гаврила Никонович. — Дело-то, видать, неладно. Бедой пахнет… Про што ишо рассказывал Николай?
— Про многое… Я уж не помню, — замялась Зинаида, испугавшись, что разволновала всех. Ее лицо вдруг побледнело, из глаз скатились слезинки. — Боится,
— Ой, неужели? — вскрикнула Ольга и, задрожав, прижалась к мужу.
— Болтовня все это! — резко отодвинув тарелку, вскочил Максим. — Болтовня, говорю! — почти закричал он. — Слухи распускают трусы и паникеры.
На его смуглом, загорелом лице проступили пунцовые пятна, карие глаза вспыхнули. Он шагнул к этажерке, взял газету, с укором взглянул на сестру:
— Нечего нюни распускать раньше времени. Вот послушайте, что пишут в «Правде» от четырнадцатого числа. — Он уткнулся в газету: — Всего и читать не буду… а вот главное: «…Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать Пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы». Это же сообщение ТАСС, все равно что правительства.
— Значит, войны не будет! — весело закричал Федька. — Значит, утром идем на рыбалку!
— Цыц, ты, постреленок! — прикрикнул отец. — Марш сейчас же спать!
Федька, боясь затрещины, юркнул в комнаты. Присевший было Максим тоже поднялся, взял под руку Ольгу. Бабка из-под платка взглянула неодобрительно. Отец жестом остановил их.
— Погодь, Максим. Сядь. Больно ретив стал… С такими делами торопиться нельзя. Николай, чай, не чужой нам. Зря болтать не станет.
— Это от страха, отец. Кабы были какие опасения — мы бы первые знали.
— А ведомо тебе, — переходя на шепот, продолжал отец, — что ночью танк на завод привезли?
— Какой танк?
— Самый агромадный — КВ. Я сам его видел в механосборочном… Как думаешь, это зачем?
— Может, ремонтировать?
— Да танк-то новешенький. Видать, только с завода.
— Вона какие пироги… — вздохнул дед Никон, теребя бороду. — Ты сам-то, Гаврила, как мозгуешь? Зачем эту танку привезли на Урал?
— Думаю, не затем, чтобы на него глазеть!
— Во, во! И я этак же кумекаю, — нахмурился дед. — В народе говорят: чего не чаешь, то скорее и сбудется.
— Уймись, старый! — дернула его за рукав бабка. — Хватит бога гневить — беду накликать.
— Шабаш! — угрюмо и властно сказал Никон. — Это не нашего ума дело. Вели-ка, старуха, убирать со стола.
Разговор за ужином разволновал всех, особенно впечатлительную Зинаиду. Она долго не могла уснуть, все думала о Николае, вспоминая короткие дни замужества и еще более короткую встречу в Москве.
«Такой хороший парень достался: не пьет, не курит, добрый, работящий… А как любит меня… Только бы жить да радоваться, и вдруг этот досрочный призыв…»
Грезя
Было уже утро. Солнечные лучи огненными иглами прокалывали темную листву, слепящими зайчиками трепетали на стене.
Надев халат и сунув ноги в босоножки, Зинаида вышла к озеру с полотенцем, умылась студеной водой. Вернувшись, причесала каштановые, слегка вьющиеся волосы на крыльце у зеркала, выровняла расческой в ниточку темные брови и, отметив про себя, что глаза не припухли и не покраснели, сбежала с лесенки.
Во дворе никого не было. «Спят», — подумала она и направилась в лес. Солнце уже поднялось высоко, но трава была еще влажная от росы, и на листьях капельки мерцали разноцветными бисеринками. Лес был величав и торжественно дремотен, хотя птицы звенели безумолчно. От леса веяло прохладой, а от просыпающихся лугов тянуло тонким пьянящим запахом раннего цветения.
Зинаида шла по глухой, заросшей муравой дорожке, в тонком халатике, облегавшем ее стройное, по-девичьи упругое тело, приятно ощущая бодрящий ветерок.
Гнетущие мысли постепенно рассеивались, и сердце наполняло ощущение радости бытия.
Побродив в лесу часа три, она подошла к дому и остановилась в изумлении: на террасе, вместе с отцом и Максимом, сидел второй ее брат Егор — светлокудрый, сероглазый здоровяк, похожий на мать.
— Егорка! — радостно крикнула она и, взбежав на террасу, обняла и поцеловала брата. — С приездом! Надолго ли? В отпуск?
— Всего на день, Зинуха! Здорово! Садись с нами завтракать.
— Спасибо! Сейчас, только переоденусь.
Зинаида побежала в комнаты и через минуту-две промелькнула во дворе.
Мужчины, выпив еще по одной, продолжали разговор, который был начат еще вчера и не давал покоя отцу.
— Так ты говоришь, Егорша, что этот танк вы привезли? — переспросил Гаврила Никонович.
— Да, нас целая бригада. Меня взяли как механика-водителя. А есть и инженеры. Я ведь на Ленинском заводе с финской войны.
— Это мы знаем. А вот зачем танк? Неужели у нас такие делать собираются?
— Вернее всего. Наш завод не успевает. А в армии таких танков — кот наплакал.
— Неужели не успели наделать?
— Старые-то есть, и немало… Да все эти БТ-семь и Т-двадцать шесть ящики из-под папирос! Броня десять — пятнадцать миллиметров — любой снаряд пробивает насквозь. Я в финскую воевал на таком. Двое моих товарищей сгорели… Они же на бензине работают. А КВ — с дизельным двигателем. Совсем другое дело. И броня — орудия не пробивают.
— А КВ были на финской? — спросил Максим, и в его глазах мелькнул огонек, губы плотно сжались.
— Были опытные. Их ведь только начали делать.