Второй фронт

Семья Клейменовых долго не садилась за стол — ждали отца — старого литейного мастера. Зинаида вернулась из Москвы напуганная, плакала в своей комнате и никому ничего не говорила.

«Вот клейменовская-то порода, — вздыхала мать, — слова из нее не выжмешь… А видать, дело-то плохо. Должно, Николай порассказал страшное, да велел держать язык за зубами… Вот она и дожидается отца…»

В дому был заведен строгий порядок — без отца за стол не садиться. Жили старыми устоями. За этим строго следил дед Никон. Ему перевалило за восемьдесят, но он был еще бодр, крепок и все хозяйство держал в руках. Коренной уралец, дед вырос в потомственной рабочей семье, на железоделательном заводе. Сызмальства взятый в кузницу, он прошел все виды «огненной работы» и мог бы о многом порассказать, да от природы был молчалив и скрытен.

Сам Гаврила Никонович характером пошел в него, переняв и суровость, и замкнутость, и многие другие привычки. Он, как и дед Никон, «терпеть не мог — ездить в автобусе». Там было ему и низко, и тесно, и душно. С завода после работы всегда возвращался пешком. Выйдет за город, снимет сапоги и полями да луговыми тропинками идет босиком до самого дома.

Варвара Семеновна не раз упрекала:

— Ты бы, Гаврила Никонович, посовестился людей-то. Эким босяком ходишь. Ведь знатным мастером слывешь на заводе. Сын — инженер! Хорошо ли?

— Аль я ограбил кого, Варвара? Чего совеститься-то мне? Чай, не купец первой гильдии… У меня и родитель, и дед всю жизнь босиком проходили. Только когда в «огненную работу» шли — пеньковые бахилы обували да кожаными фартуками заслонялись…

Варвара Семеновна умолкала, думая про себя: «Все они такие Клейменовы. Что втемяшится в башку — дубиной не выбьешь. Ишо батюшка-покойник упреждал: «Не лезь, девка, поперек этого варнака — башку тебе свернет». Все они Клейменовы одним лыком шиты. Не даром их деды-прадеды были каторжниками клеймеными на казенном заводе. От этого, сказывают, и фамилия Клейменовы пошла… Нет, уж я лучше промолчу — от греха подальше…»

Сынишка Федька — белобрысый подросток, доглядывая за самоваром, гонял вокруг стола, врытого в землю, футбольный мяч. Гонял ловко, но все же мяч

— Ты что же это делаешь, сорванец? — закричала, высунувшись в окно, бабка, кривя морщинистое лицо под черным платком. — Вот ужо выворотится отец с завода, он тебе перья-то пересчитает.

«У-у-у, баба-яга!» — выругался про себя Федька, но, побоявшись, что бабка опять оттаскает за вихры, виновато сказал:

— Я нечаянно, баушка, больше не буду.

— Гляди у меня! — прикрикнула старуха.

Хлопнула калитка. «Отец», — догадался Федька и, схватив мяч, бросил его в кусты.

Гаврила Никонович — седоусый, рослый, жилистый, неся на палке за спиной сапоги, размашисто шагнул во двор. Сразу все в доме забегали. Зинаида выскочила его встречать. Подбежав, протянула руку, потупив большие карие глаза:

— Здравствуй, папа!

— А, приехала? Ну, здравствуй! — сказал отец, пожав ей руку, и легонько похлопал по спине. Дети не были приучены к нежности. — Повидалась?

— Повидалась. Спасибо…

Как только отец помылся, переоделся, сразу же сели за стол. Девки: Зинаида и сноха Ольга — крупная, голубоглазая, с русыми волосами, уложенными в венчик, принесли закуску и дымящиеся пельмени в большом деревянном блюде. Ольга уселась рядом с мужем Максимом — широкоплечим, смуглым, как и сестра, с темной, еще не просохшей после купанья шевелюрой. Худенькая Зинаида примостилась рядом с ней, напротив деда Никона.

Варвара Семеновна — крепкая, дородная женщина, с добрым веселым лицом — вытерла фартуком запотевшую в погребе бутылку, поставила на стол и присела сама.

Гаврила Никонович сам разлил водку и, дождавшись, когда поднял лафитник дед Никон, глуховато сказал:

— Ну, стало быть, за возвращение Зинаиды!

Чокнулись и выпили молча. Закусили грибами, солеными, хрустящими на зубах, огурцами и тут же принялись за пельмени. Когда «заморили червячка», дед Никон колючим взглядом из-под густых бровей уставился на Зинаиду:

— Ну, что, Зинуха, повидала свово солдата?

Зинаида знала, что Никон спрашивал за всех, что его никто не прервет, не остановит и не ответить ему нельзя.

— Да, дедушка, повидала, — учтиво ответила внучка. — Три денька пробыли вместе у тетушки Анфисы.

— Что же он бает? Верно ли, что германец войско подводит к нашей границе?

— Верно, дедушка. Танки грохочут по ночам и самолеты кружат над нашей территорией.

— Чего же наши глядят? Али не могут сбить?

— Говорят: нет приказа — начальство боится провокации.

— Чаво? Чаво? — положив ложку, переспросил дед.

— Ну, чтобы немец не подумал, что мы первыми лезем в драку.

— Вон что… Мозгуют, однако… А как же солдата-то твово отпустили, коли германец у границы стоит?

— Его в командировку в Москву послали.

— Это зачем же? Чай, не генерал?

— Закупать культимущество. Волейбольные мячи, сетки, литературу. Он же замполит.

— Темно говоришь, девка. Ох, темно… Германец пушки подвозит, а наши мячи гонять собираются?.. Должно, путаешь?

— Не путаю, дедушка. Наши не верят, что немцы нападут. Есть же договор о ненападении. Будто бы сам Сталин сказал, что войны не будет. Многих командиров в отпуск пустили.