Второй фронт
Шрифт:
— И ты видел их в бою?
— Мне даже пришлось один спасать!
— Как спасать? — придвинулся к нему Максим. — Ты об этом не рассказывал.
— А орден за что же мне дали?
— Нет, я не помню… Разве за танк?
— За этот самый КВ!
— Ну-ка расскажи, — попросил отец.
— Я тогда раненый был… Ногу мне задело. Однако в госпиталь отказался — не сильно царапнуло. Был в своей части вроде бы как в запасе. А тут как раз поступил к нам один КВ — должны были штурмовать «линию Маннергейма». Нашим
— И что? Что же потом? — нетерпеливо перебил Максим.
— Пошли наши на штурм. Я не видел — был в блиндаже. Только слышал грохот и ощущал, как дрожала земля. Вдруг этак через полчаса — меня к командиру. Так и так, спрашивает, можешь доползти до танка и вывести его в укрытие? По радио сообщили, что водителя ранило, танк встал. Я говорю: «Согласен. Могу». Командир приказал: «Готовься! Поползешь на лыжах под укрытием броневого щитка» — и дал мне свой пистолет.
— Неужели решился? — спросил отец.
— А чего? Пузом на лыжи лег и пополз… Финны заметили — открыли огонь. А я ползу и ползу. Обогнул бугорок, а тут уж рядом. Вижу и финны поползли к танку. Задумали его захватить. Им хотелось знать нашу новую технику. У них ведь и немцы были. Ну да наши из танка — пулеметным огнем всех уложили.
— А ты что же?
— Я уж под прикрытием КВ оказался. Быстро подполз, стучу пистолетом. А им сообщили обо мне. Сейчас же открыли нижний люк, впустили. Я сел за рычаги, а по танку бьют снаряды, он аж дрожит. Что говорит командир, не слышно. А он мне показывает на рукав в крови. Оказывается, руку мне прострелили, а я и не почувствовал сгоряча.
Ну, перевязали, помогли усесться. Вижу в смотровую щель — два танка приближаются. Стрельба прекратилась. Командир говорит: «Подпусти поближе — раздавим». Я жду. А они свернули в сторону и, слышим, цепляют нас тросом. А нашей батарее из-за бугра не видно. Что делать? Командир торопит: «Ну, что у тебя?» А уж финские танки гудят, стараются нас тащить, но не могут сдвинуть. Я включил двигатель. Говорю: «Порядок!». — «А ну, рвани!» — кричит командир, а сам к пушке.
— Как же ты, Егорша? — заторопил отец.
— Я рванул и почувствовал — волоку финские танки. Развернулся — да к своим. И приволок оба танка, которые оказались немецкими.
— Ну, чудеса! — усмехнулся Гаврила Никонович. — Чего же ты раньше-то об этом молчал?
— Я думал, вы знаете. В газетах писали… Тут меня в госпиталь, а потом на Ленинский завод.
— Да, лихо! — восхищенно вздохнул отец. — И ты, Егорка — герой. И КВ ваши, видать, сила!.. Должно, придется их и нам делать. Ты как смотришь, Максим?
— Будем делать, если прикажут. Это интересней, чем тягачи. Только мы с ними в запарке… Вы-то,
— Какое… До сих пор бьемся… Старого директора отстранили, а новый, молодой, только кричит да грозит. А народ у нас знаешь какой? Зимний брали! С этими не поорешь… Да тут, спасибо, парторга прислали. Этот — голова! Пошел к рабочим, все растолковал. Все объяснил душевно. Ну и дело пошло совсем по-другому.
— Егор, Зинка идет! — остановил брат.
— Знаю. Не маленький…
— А ты, Егорша, ишо не женился? — спросил отец, переводя разговор на другое.
— Вроде еще нет, — замялся Егор. — Но подумываю…
Зинаида принесла самовар. Расставила чашки, достала из буфета варенье, домашние шаньги, печенье, сухари.
— Вы тут чаевничайте сами, а мы с мамой будем Ольге помогать купать малышей.
— Ладно, управимся. Иди! — сказал Гаврила Никонович и стал разливать чай. Но только Зинаида ушла, он опять подвинулся к Егору.
— Что про войну у вас в Северограде слышно?
— А ничего. Все тихо-спокойно.
— А на заводе?
— Жмут на танки — и все! Крикун передыху не дает. Выслуживается перед большим начальством, перед Москвой…
Попив чаю, братья собрались купаться. А отец ушел во двор, сел на лавочку под сиренью. «Да, верно пословица говорит: «Пока гром не грянет — мужик не перекрестится».
Только ушли купаться старшие братья, в калитку, локтем открывая ее, протиснулся Федька, таща под мышкой огромную, завернутую в лопухи, перевязанную лыком, рыбину.
Следом вошел, неся ведро с рыбой и удочки, дед Никон. Напрягаясь всем телом, измученный Федька, добрел до стола, плюхнул на него рыбину и сел на траву под куст.
— А, рыбачки явились! — сказал Гаврила Никонович, вставая со скамейки. — Как улов?
— Слава богу! — глуховато ответил Никон. Он поставил на траву ведро и пошел с удочками в сарай.
Отец подошел к столу, удивленно воскликнул:
— Экого кита выловили! Как это вы управились с ним? — спросил Федьку.
— Вымучили, потом подсадчиком поддели. Мы ловкие…
— Сиди уж… ловкие… Еле домой приволоклись, — и, перевернув рыбину, снял лыко, лопухи, приподняв ее на руке, положил вдоль стола.
— Ну и линь! Загляденье!.. Эй, бабы! — крикнул в сторону кухни. — Глядите, какой вам подарок с утра пораньше!
Первой выбежала Варвара Семеновна, всплеснула руками:
— Батюшки, золотой!
За ней подошла бабка, потрогала линя кривыми пальцами:
— Жирнющий! А агромадный — не приведи бог. Я такого отродясь не видывала.
— Волоките на кухню, и чтобы к обеду был готов! — приказал отец.
— Я сам, я сам понесу! — вскочил Федька и, схватив скользкую, изогнувшуюся на руках рыбину, прижал ее к груди, потащил к кухне. За ним пошли мать и бабка.