Вся ночь впереди

Вейр Тереза

Однако, когда машина остановилась у ее дома, он, прежде чем распрощаться с Молли, снова на короткое время стал серьезным.

– Забудь о том, что я тебе сегодня наговорил, – сказал он. – Ладно?

Она согласно кивнула, решив продолжать игру и делать вид, что ничего не случилось, хотя знала, что ни он, ни она состоявшегося между ними разговора не забудут.

Неожиданно Марк взял ее за руку и вложил ей в ладонь ключ.

– Это ключ от моей квартиры, – сказал он. – Если тебе когда-нибудь понадобится место, где ты могла бы укрыться от мира, расслабиться и поговорить

о том, что тебя волнует, воспользуйся им. Приезжай в любое время, когда почувствуешь в этом необходимость, – хоть среди ночи. Как говорится, мой дом – твой дом.

Она стиснула в руке ключ и сглотнула.

– Спасибо…

Марк изобразил на лице нарочито бодрую улыбку.

– Не стоит благодарности. До скорого…

Потом он сел в машину и укатил, оставив ее с покупками перед дверью.

Открывая замок, Молли подумала, что в доме непривычно тихо. Сгрузив пакеты на кухонный стол, она некоторое время стояла без движения и прислушивалась, но ничего, кроме негромкого жужжания холодильника, не услышала.

– Остин?

Ответа не было.

Она повторила его имя, на этот раз громче.

Тишина.

Остин все еще быстро уставал, поэтому она ничуть бы не удивилась, обнаружив его в объятиях Морфея.

Молли прошла в гостиную, где находился диван, на котором он имел обыкновение дремать, но Остина там не оказалось. Молли задернула шторы на окнах и прошла в гостевую комнату, ставшую с некоторых пор спальней Остина.

Никого.

Молли начала волноваться. Вернувшись на кухню, она подергала за ручку двери, выводившей на задний двор, – вдруг Остин отправился на прогулку? Дверь, однако, была закрыта, как и та, что вела из кухни в кабинет. Молли надавила на ручку и открыла дверь кабинета.

Поток света, хлынувший из кухни в темную комнату, высветил силуэт сидевшего за столом Остина. Он не двигался.

У Молли екнуло сердце.

– Что ты здесь делаешь?

Поскольку ответа не последовало, Молли стала шарить рукой по стене в поисках выключателя.

– Не смей!

Этот напоминавший звериный рык возглас заставил ее вздрогнуть и замереть на месте. Потом она почувствовала сильный запах спиртного.

– Никак ты напился? – укоризненным голосом сказала она, поскольку пить Остину запрещалось.

В ответ Остин рассмеялся. Смех его, однако, был настолько зловещим, что у нее мурашки поползли по коже. А еще она ощутила страх, который испытывала перед этим человеком прежде, но о котором уже успела забыть.

Остин наконец заговорил. На удивление довольно гладко – разве что чуть медленнее, чем обычно, и с более длинными паузами между словами.

– Где… машина?

Должно быть, он видел, как Марк высаживал ее из своего красного автомобиля.

– Машина?..

Молли провела кончиком языка по пересохшим вдруг губам. Неожиданно она поняла, что, собираясь заговорить с мужем, испытывает точно такую же панику, которую испытывала в прежние годы, когда муж на нее злился или просто находился в дурном расположении духа. Это открытие до такой степени ее поразило, что она почувствовала к себе презрение.

– У Марка.

Надеясь, что он не обратил внимание на легкую дрожь

в ее голосе, Молли пустилась в объяснения:

– У меня в моторе что-то стало постукивать, ну, я и решила отогнать машину Марку. Он обещал посмотреть, что там не так.

Ее голос звучал виновато, и она ничего не могла с этим поделать.

– Как… как это мило. С… его стороны.

Способность Остина подпускать в голос сарказм нисколько от удара не пострадала. Его последние слова были им просто напитаны.

Установилось тягостное молчание. В комнате витало исходившее от Молли чувство вины и копился гнев, который излучал Остин.

У Молли дрожали ноги. Она поняла, что ей лучше присесть.

Чтобы нарушить затянувшееся молчание, Молли прибегла к испытанному средству – заговорила на бытовые темы:

– Что бы ты хотел на ужин? Может, рыбки? Правда, два дня назад мы уже ели рыбу, но ее проще всего приготовить. Думаю, ты умираешь от голода.

Слова, слова, слова… Никого-то этими пустыми словами не обманешь.

Остин продолжал хранить молчание и лишь буравил ее взглядом.

Молли решила, что игры в гляделки с нее достаточно и собралась уходить. Когда она подошла к двери, Остин неожиданно поднял руку.

В руке он держал письмо.

Письмо Шона.

В кино существует такой прием, когда изображение на экране расплывается, вызывая повышенное внимание зрителей к той его части, которая остается в фокусе.

Так вот, перед глазами у Молли все стало расплываться, только лицо Остина почему-то осталось в фокусе.

У него было дьявольски злое, с воинственно выдвинутым вперед подбородком лицо.

Казалось, оно было высечено из камня.

Всего несколько дней назад она думала, что нашла способ с ним ладить, сохраняя собственную самостоятельность. И вот вам пожалуйста – один его гневный взгляд, и все ее попытки доказать, что она существо независимое и самодостаточное, пошли прахом.

Молли бросилась на Остина, стремясь завладеть письмом, но ей этого сделать не удалось. Он смял письмо в комок и зажал в кулаке.

– Зачем оно тебе? – спросила Молли, поняв, что Остин письма ей не отдаст.

– Я бу-ду его чи-тать. На-до же мне прак-ти-ко-вать-ся в чте-ни-и, – очень медленно, по слогам произнес Остин.

– Это не тебе прислано. Ты не имеешь права.

Остин с минуту молчал, давая понять, что ответа на эту реплику не будет, а потом с прежним сарказмом стал пересказывать содержание письма.

– Дорогая… Молли. Пляж далеко уже не тот, что прежде. И неудиви… – произнести это слово с разбега Остину не удалось, и он начал выговаривать его с самого начала: – И н-неудивительно. Исчезло его главное украшение – ты…

«Боже, – подумала Молли, – он его выучил наизусть. Какой ужас!»

– …в холодильнике охлаждается вино… Мое чувство к тебе… растет день ото дня…. Шон.

Закончив, Остин откинулся на спинку стула.

– Великолепно.

Еще вчера Молли была полна уверенности в своих силах и чувствовала себя самостоятельной, независимой женщиной. Как, спрашивается, удалось Остину разрушить этот ее новый имидж, не приложив для этого почти никаких усилий?