Вся ночь впереди
Шрифт:
И продолжал заниматься с ней «этим делом».
И результат всегда был один и тот же.
Нулевой.
Втайне Остин всегда немного побаивался жены – ее холодности, сдержанности, которую он принимал за равнодушие, отчужденность. Шло время, и он понял, что для того, чтобы устранить неловкость, которую он испытывал в ее присутствии, ему необходимо как следует разозлиться. Остин все чаще устраивал ей скандалы, упрекал во всех смертных грехах, и так получалось, что они занимались сексом в основном после ссор, которые затевал Остин и в которых Молли
Казалось, его лихие кавалерийские наскоки нисколько ее не задевали. Ни с какой стороны.
Что же, в таком случае, произошло сегодня? Откуда, спрашивается, взялся этот страх, который он видел в ее глазах? Может, она и раньше его испытывала, просто он этого не замечал?
«Я тебя боюсь» – так, кажется, написала Молли в своем прощальном письме? Он этого не забыл, хотя в тот момент ей и не поверил. Он считал, что это признание – своего рода предлог, который она изобрела, чтобы с ним расстаться. Но теперь он уже не был так в этом уверен. Да разве только в этом? Он ни в чем больше не был уверен на все сто.
Остин никогда в жизни ни перед кем не извинялся. И не собирался этого делать впредь. Но если бы на него вдруг нашла такая блажь, то сегодня он обязательно попросил бы у Молли прощения.
Невысказанные слова «прости меня» комком встали у него в горле.
Завтра она уедет из этого дома. Навсегда. Но он ее за это не винил. Нисколечко…
Посреди ночи, когда, казалось, весь мир погрузился в сон, а у него от одиночества и тоски стало посасывать под ложечкой, Остин решил спуститься на первый этаж. Его нервировало присутствие Молли в соседней комнате. Казалось, она посылала ему сквозь стену какие-то незримые сигналы, которые питали его чувство вины и раскаяния, делая его нестерпимым.
Ему просто необходимо было уйти.
Когда Остин поднялся на ноги, он почувствовал невероятную усталость. У него дрожали колени, и он был слаб, как новорожденный котенок.
Очень медленно и неуклюже переставляя будто налитые свинцом ноги, он вышел из комнаты и, так и не включив света, направился к лестнице. Он продвигался, как слепой, на ощупь, руководствуясь памятью и инстинктом и делая один короткий шажок за другим.
С огромным трудом преодолевая ступени, Остин спустился по лестнице в гостиную.
В доме было жарко и душно. Остину не хватало воздуха, и он, как рыба, широко разевал рот.
Он попытался было открыть окно, но слабость, которая навалилась на него, была настолько велика, что ему не хватило силы отодвинуть щеколду.
Горестно покачав головой, он неуверенной походкой направился на кухню, подошел к двери, выходившей на задний двор, и распахнул
Но, чтобы пригасить чувство вины, которое жгло его, как огнем, всего этого было недостаточно. Несчастное лицо Молли по-прежнему стояло у него перед глазами.
Содрогнувшись всем телом, Остин с шумом втянул в себя воздух.
Прости меня, Молли!
Молли вздрогнула и распахнула глаза, не понимая сама, что ее разбудило.
Какой-то шум? Звук? Или, быть может, всему виной привидевшийся ей сон?
Некоторое время она лежала, вслушиваясь в звуки сонного дома, но ничего, кроме тиканья висевших на стене часов, ей услышать не удалось. Она стала успокаиваться, и постепенно ею вновь овладела дремота.
Но вот звук послышался снова.
Скрип половиц. Сдавленный стон.
Кто это? Остин?
Ей не хотелось его видеть. И разговаривать с ним тоже не хотелось. Неужели она струсила? Да, струсила, но трусость иной раз помогает сберечь душевный покой…
Если бы только не этот скрип…
Отбросив покрывало, Молли вскочила с кровати, вышла из комнаты и босиком пробежала по коридору до ванной комнаты.
Распахнула дверь, зажгла свет. Никого.
Снова какие-то звуки.
Уже внизу, в гостиной.
Теперь уже не скрип, а какой-то стук.
Ну так как? Хочется ей еще раз встретиться с Остином лицом к лицу?
Не хочется.
С другой стороны, она всегда может от него убежать. Главное, не подпускать его к себе слишком близко.
Она спустится – и будь что будет.
Молли осторожно спустилась по лестнице в гостиную. По счастью, ступени покрывал ковер, приглушавший звук ее шагов.
Стук неожиданно прекратился.
Она прокралась на кухню и заметила темный силуэт Остина в голубеющем проеме открытой двери.
Остановившись у него за спиной на безопасном расстоянии, Молли тихо окликнула мужа:
– Остин?
Он мгновенно повернулся в ее сторону. Даже в рассеянном свете утра его лицо казалось неестественно белым, словно обсыпанным мукой.
– Молли?..
– С тобой все в порядке? – спросила она, пытаясь и не умея скрыть свою озабоченность.
Вместо ответа он сделал шаг ей навстречу.
Ее захлестнула паника.
– Не смей ко мне подходить! Стой, где стоишь!
Он остановился.
– Молли, я…
– Если я побегу, ты меня не догонишь.
Он стоял против света, и Молли не видела выражения его лица. Зато она слышала, как Остин издал гортанный звук, напоминавший смешок. Потом послышался другой звук – какой-то сдавленный, в котором уже ничего от смеха не было.
Это что же – рыдание? Не может быть!
Остин в жизни слезинки не пролил. Сам как-то раз ей об этом говорил.
Неожиданно Остин повернулся и рванулся к двери. Выскакивая из дома, он задел больным плечом о дверной косяк.