Вся ночь впереди
Шрифт:
Застежка у ее бюстгальтера находилась спереди. Он нащупал ее, расстегнул и обнажил ее груди. В следующее мгновение его пальцы хищно впились в ее плоть.
Она чувствовала его жадные прикосновения, знала, что происходит, но при всем том была за тысячу миль и от спальни, и от всего происходящего. Она была здесь, и одновременно ее здесь не было.
Остин завозился на ней, стягивая с себя одежду. Его жаркое, шумное дыхание оглушало ее, проникало в мозг, обжигало кожу на шее.
Задачу Остину облегчало
Освободившись от брюк, Остин принялся за ее трусы – начал сдвигать их по ногам вниз.
Неожиданно все происходящее снова оказалось как бы в фокусе, обрело реальность. Впервые за все время их совместной жизни Молли стала оказывать ему сопротивление: вцепилась ногтями в его плечи, вырывалась, брыкалась, пыталась оттолкнуть его от себя. Но не так, чтобы очень сильно. Она боялась причинить ему вред.
Удивительно: он ее насиловал, а она боялась ему навредить. Зря! Если ей не удастся от него отбиться, она снова станет его жертвой, окончательно поставив крест на своей независимости.
Она изо всех сил уперлась руками ему в грудь, но ее сила были ничто по сравнению с его силой, распаляемой и подхлестываемой неудовлетворенным сладострастием.
– Остин! – воскликнула она в отчаянии.
Никакой реакции. Его стальная хватка не ослабела. И откуда, спрашивается, берутся у него, больного, силы?
– Остин, оставь меня!
Ее просьбы никак на него не действовали. Возможно, они даже доставляли ему особое, извращенное удовольствие. Или же он просто не обращал на них внимания?
В следующее мгновение Молли почувствовала у себя между ног его горячий напряженный член.
И тогда она сделала то, чего никогда прежде не делала. Пронзительно, во всю силу своих легких закричала.
Остин замер.
Его тело словно окаменело. Только грудь, расширяясь и опадая, вбирала и выталкивала из себя воздух.
Сражение закончилось. В его зеленых глазах проступали одно за другим шок, смущение и… раскаяние… Да, именно так – раскаяние по поводу того, что он содеял.
– О господи, Молли.
Казалось, ничего другого его губы в эту минуту выговорить не могли.
– О господи, Молли.
Ей захотелось вдруг пожалеть его, погладить по щеке, сострадание было в ней чрезвычайно развито, но она вовремя от этого удержалась. Чтобы доказать свою независимость, показать, что она личность, она должна быть твердой, как кремень.
Остин откатился в сторону, встал и начал приводить в порядок свою одежду. Оказалось, что он лишь приспустил свои трикотажные брюки и, помимо этого, был полностью одет. Она же лежала на ковре, раскинув в стороны руки и ноги, как поломанная кукла-голыш.
Остин взял с постели сложенное вчетверо покрывало, расправил
Молли села, поплотнее закуталась в покрывало, а потом, поднявшись на ноги, стала собирать свои разбросанные вещи. Зажав их под мышкой, она уже направилась вон из комнаты, но задержалась в дверях.
Остин сидел на полу, прижимаясь спиной к краю их широкой супружеской постели. Он упирался локтями в колени и закрывал руками лицо.
– Утром я отсюда уеду, – сказала Молли. – Похоже, ты уже в состоянии о себе позаботиться.
Остин, не поднимая головы и не отрывая ладоней от лица, кивнул в знак того, что принимает ее слова к сведению.
Глава 19
Когда Остину надоело созерцать горевшую над головой люстру, он поднялся с пола, выключил свет, а потом, растянувшись в полный рост на кровати, устремил взгляд в темноту.
Молли расположилась в спальне, когда-то принадлежавшей их дочери. Через стену Остин слышал, как она расхаживала по комнате, а потом наконец прилегла. Остин догадался об этом по скрипу кровати…
В прежние времена, когда Остин совершал какой-нибудь неблаговидный поступок, он, чтобы заглушить голос совести, с головой уходил в работу. Поскольку сейчас у него такой возможности не было, ему не оставалось ничего другого, как задуматься над тем, что он совершил, вернее, едва не совершил. В результате его навестило редко посещавшее его чувство: раскаяние.
Как выяснилось, это было довольно сильное чувство, которое причиняло ему боль.
До конца своих дней он не забудет пронзительный крик Молли и выражение ее глаз, в которых стоял самый неподдельный страх.
Да, на протяжении многих лет ему хотелось расшевелить ее, сделать так, чтобы она, пусть и на короткое время, потеряла над собой контроль, продемонстрировала ему свои чувства, но только не с помощью насилия, не вопреки ее воле.
Что греха таить, секс между ними всегда оставлял желать лучшего.
Возможно, это его вина. Возможно, все дело в том, что он плохо разбирался в проблемах секса и был совершенно в этой сфере не образован. Впрочем, какой бы ни была причина, прогресса в их интимных отношениях почти не наблюдалось.
Когда они занимались «этим» – а он про себя их сексуальную близость часто именовал словами «это» или «это дело», – Молли, казалось, никакой радости от их соития не получала. Как-то раз, когда они лежали в постели и он, разгорячась до последней степени, уже собирался кончить, ему пришло в голову задать ей простейший вопрос: «Тебе… это… нравится?»
И она после паузы ответила ему: «Нет…»
После этого Остин поклялся себе, что и пальцем до нее больше не дотронется.
Но клятвы не сдержал.