Встреча с неведомым
Шрифт:
– Я обещал!
– твердил он.
Кэулькут умел держать слово. Я думал, что он рассердится на меня, но он по-прежнему обращался со мной ласково, как и со своими детьми. Только больше никогда ничего не рассказывал. Это было немного обидно.
И снова ожили страхи. Проклятый Абакумов снился мне в кошмарах чуть ли не каждую ночь.
Я орал во сне как оглашенный, отец будил меня и иногда брал к себе в постель, как маленького, так как я весь трясся. Наяву я не боялся, потому что был всегда с людьми.
Мы очень весело встретили Новый год. Гарри
Ермак организовал вечер самодеятельности. Каждый обязан был выступить с каким-нибудь номером, а кто ничего не умел, должен петь в хоре. Валя вместе с Гарри сплясали матросский танец, Женя спел несколько неаполитанских песен (у него оказался хороший тенор), Ермак сыграл на гавайской гитаре, Гарри- на балалайке (просто виртуозно!), Ангелина Ефимовна замечательно прочла "Флейту-позвоночник" Маяковского, отец показал несколько фокусов, которые он освоил еще в детстве. Но самый большой успех достался мне. Я переоделся Гекльберри Финном (порванная соломенная шляпа, Гаррины клетчатые брюки на одной подтяжке и старая рубаха Бехлера с засученными по плечо рукавами) и прочел наизусть пятую главу. Все умирали со смеху и прочили мне большое артистическое будущее.
Только папе не понравилось, он даже расстроился... Я-то знал почему. Он мечтал о сыне - ученом, исследователе, путешественнике, но никак не об артисте.
На другой день Ермак должен был опять доставить отца на ледник. Я попросил отца взять меня с собой. Он, видимо, обрадовался, но добросовестно разъяснил мне, что "там будет потяжелее".
– Пусть! Я хочу быть с тобой! Буду тебе помогать. Например, убирать или готовить обед. Возьму с собой учебники - буду заниматься.
– Ладно,- усмехнувшись, согласился отец и потрепал меня по плечу.
И вот мы вдвоем на леднике - мой отец и я.
Мы стоим на самом гребне ледника и смотрим, как разыгрывается в небе фантасмагорический спектакль. Вечные снега на вершинах гор, отражая небо, окрашиваются в лиловые, желтые, пурпуровые, зеленые тона. А долина Ыйдыги, далеко внизу, тонет во мраке. Слышен странный крик: над долиной летит одинокая полярная сова. А потом - словно короткие выстрелы из пневматического ружья: трещит лед, на котором мы живем. И снова безмолвие. И все ярче разгорается в небе зеленоватый и лиловый холодный огонь, от которого дрожит сердце. И я невольно ищу руку отца. Мы одни в пространстве Великой полярной ночи.
Глава тринадцатая
СНЕЖНАЯ ЛОВУШКА
Я хотел бежать и не мог - ноги прилипли к полу. Хотел запереть дверь, но щеколда была сломана. Шаги приближались - тяжелые, неотвратимые... Я уже слышал, как он дышал, стоя по ту сторону двери. Я пытался удержать ее своим тощим плечом. Я навалился на дверь из последних сил, но она медленно открывалась. В комнате было темно... Абакумов продолжал открывать дверь. Охваченный ужасом, я попытался закричать, позвать на помощь, но горло перехватило. Я орал изо всех сил, а из горла выходил какой-то слабый писк,
– Николай, Николай, проснись!
– расталкивал меня отец. Ох, какое счастье, что это был только сон!
– Выпей холодной воды... Подожди, я подам.- Отец зажег лампу и набрал в кружку воды.
Я с жадностью выпил.
– Не нравятся мне эти постоянные кошмары!-озабоченно сказал отец.Полярная ночь, что ли, действует?
– Папа, можно не тушить пока лампу?
– попросил я.
– Ладно. Я, пожалуй, закурю.
Я обрадовался, что отец закурил. Минут десять, значит, не ляжет. Он спал на топчане, я - на теплой лежанке. Ночью очень выдувало помещение. Термометр на стене показывал всего шесть градусов. Но лежанка так приятно пригревала снизу. Спасибо Борису Карловичу!
– Может, ты есть хочешь?
– спросил отец.
Я сказал, что голоден, лишь бы он дольше не ложился. Отец открыл банку компота. Я немного поел со свежей пшеничной лепешкой (мы пекли их на ужин). Отец посмотрел на часы:
– Три часа, сынок! Ешь скорее и ложись. Тебе не холодно?
– Нет, папа.
Я поставил компот на стол и с удовольствием забрался под теплое одеяло.
– Что же ты видел во сне?
– поинтересовался отец, улыбнувшись мне.
– Не помню,- сказал я уклончиво. Я стеснялся сказать ему, что так боюсь Абакумова.
Отец потушил лампу и тоже лег.
– Ты не бойся, Коленька!
– сказал он ласково.
И у меня действительно прошел весь страх. Я не любил, когда выл ветер, мела поземка или метель. Но сейчас было совсем тихо - штиль,- только трещал всю ночь лед под домом. Вроде кто-то рубил сухие дрова. Или стрелял из ружья, совсем рядом.
Утром, когда я проснулся, отец уже сделал утренние наблюдения и растопил печь. Над столом ярко горела висячая лампа.,
На низком шкафчике стоял приемник и передатчик "Рейд" с запасом радиоламп.
Каждый день в условленное время отец выходил в эфир и подолгу звал:
– Плато! Плато! Я - Ледник, я - Ледник!
Но радиосвязь не ладилась, мешали какие-то электрические помехи. Очень редко, когда он мог пробиться на полярную станцию, сколько ни стучи телеграфным ключом позывные. Мы слышали лучше.
– Погода чудесная, Николай!
– сказал довольным тоном отец.- Хотя давление падает. Температура воздуха - минус двадцать. Видимость отличная. Полный штиль. Пойдешь мне помогать?
– Буду помогать!
– радостно отозвался я, кончая одеваться. Обычно я с утра должен был заниматься.
Мы напились кофе со сгущенным молоком, съели яичницу с салом и по куску копченого медвежьего окорока. Я быстро помыл посуду, стер со стола, и мы вышли. На отце был меховой комбинезон, оленьи унты, эскимосские рукавицы и, несмотря на мороз, синий берет. А я надел валенки, пыжиковую шубу и такую же шапку. Звезды светили необычайно, даже для этих мест, ярко. Луна зашла, но и света звезд хватало. Все-таки почему-то чувствовалось, что утро. На сердце было бодро и хорошо.