Встреча с неведомым
Шрифт:
– Сейчас я перечитывал Горбатова, его "Обыкновенную Арктику"...- сказал отец.- До чего хорошо! Какое проникновение в жизнь Севера, в психологию его людей... Меня поразило одно место. Если разрешите, я его прочту.
Отец отметил это место синим карандашом, и я потом переписал его в дневник. Вот что он прочел:
– "Нет больше старой Арктики, страшной, цинготной, бредовой, с волчьими законами, драмами на зимовках, испуганными выстрелами, глухими убийствами в ночи, с безумием одиночества, с одинокой гибелью среди белого безмолвия пустыни, с мрачным произволом торговца, с пьяными оргиями
Отец прочел этот отрывок целиком, заметно побледнев (Женя почему-то смотрел на него с ужасом). Дальше он цитировал только выдержки.
– "Этот Карпухин с Полыньи,- размышлял я,- этот последний не выкуренный из норы хищник... Последний ли? Вот он сидит, сгорбившийся, жалкий. Потому что его поймали,- съежился. А вчера?.. Как он попал в Полынью, этот Карпухин? Его загнали сюда, как загоняют охотники волка. Он убегал, петляя и волоча подстреленную ногу. По этим путаным следам-стежкам можно прочитать его историю. Кем он был раньше?.. Он снова отступает, бежит, ищет берлоги, где спрятаться. Теперь его путь лежит на Север. На Чукотке он обретает железную берлогу. Отлеживается. Зализывает раны".
Отец помолчал, ни на кого не глядя, снова поднял книгу.
– Только одну еще выдержку... "За годы странствований этот человек... научился ладить с суровой природой Севера. Он приспособился к ней, отказался от многих потребностей; он соглашался жить в грязной землянке, занесенной снегом по крышу, он умел выждать пургу, вырыв в снегу яму для себя и собак, научился терпеливо делать пешие переходы, голодать, мерзнуть, болеть, жить в грязи и лишениях. Если это и была "романтика", то "романтика" отчаяния и приспособления. Если это и была жизнь, то жизнь хищника и бездельника. Впрочем, какая она ни была, она устраивала Карпухина, другой он не хотел. И на то были у него свои причины".
– Э т-т о страшно!
– сказала Ангелина Ефимовна.- И такой Карпухин...Она запнулась.
Все молчали. Ангелина Ефимовна не без досады взглянула на Бехлера и кока.
Борис Карлович сразу поднялся:
– Пойдем спать, Гаррик, вставать рано.
Кок пожелал всем спокойной ночи и неохотно пошел за механиком.
Когда они вышли, закрыв за собой дверь, Ангелина Ефимовна сказала то, что хотела сказать:
– И такой Карпухин оказался в вашей экспедиции? Я подразумеваю вашу первую экспедицию на плато, Дмитрий Николаевич.
– Да. Вы меня поняли... Это был таежный волк. Мы договорились с другим, но тот рабочий раздумал. Мы торопились, ведь экспедиция была ассигнована лишь на два летних месяца. Каждый потерянный день грозил обернуться неудачей. Мы взяли первого попавшегося.
– Проверили хоть документы?
– спросил Ермак. Он давно уже оставил игрушку и внимательно слушал.
– Да. У него был паспорт, правда просроченный...
– Дмитрий Николаевич, все-таки что представлял из себя этот Абакумов? задумчиво спросила Валя.
– Высокий жилистый мужик, необыкновенно сильный, мрачного характера, озлобленный на весь мир. Родом из староверского села
Не исключено, что был одно время с бандитами. Мог уйти от них, потому что не поладил с атаманом. У него была идея фикс: никому не подчиняться. Прадед его, как он рассказывал охотно, бежал из России во время крепостного права. "Барину подчиниться не захотел". А вообще, знаете, колоритная фигура этот Алексей. В нем что-то есть и от тургеневского Бирюка, и от тех удальцов, что ходили с Пугачевым. Ужасно обозленный!
– А на фронте он был?
– спросил Женя.
– Говорит, был... Сомневаюсь, что до конца. Пересидел где-нибудь в тайге. Охотник первоклассный.
– Как же это произошло... что он сбежал?
– тихо, но, по обыкновению, четко спросил Казаков Женя.
– Да, пожалуйста, расскажите подробно!
– попросила Валя. Отец чуть поколебался - не любил он об этом вспоминать,
досада его брала, горе. Но он пересилил себя и довольно подробно рассказал о роковом утре...
Накануне они закончили сортировку и укладку образцов, уложили вещи в тюки, оставив только палатку и спальные мешки.
Вулкан, плато, теплое озеро, река Ыйдыга были осмотрены, по возможности изучены. Не открыты истоки Ыйдыги, но пора было пускаться в обратный путь. Вот-вот могла лечь зима.
Утром первым проснулся отец от какого-то беспокойного внутреннего толчка. Он резко поднялся, разбудив тем самым Михаила Михайловича и рабочего Григория.
Алексея Абакумова нигде не было.
Одна лошадь мирно паслась неподалеку, стреноженная, и это почему-то смутило отца. У них было шесть лошадей, и обычно они свободно паслись ночь, иногда далеко уходя в поисках скудного корма. По утрам Алексей отыскивал их. Всего вероятнее, что он и теперь отправился собирать лошадей.
– А где же тюк с провизией?
– вдруг спросил Григорий.
Он сразу очень испугался. Кроме начатого мешочка с сухарями, ничего не осталось. Мука, крупа, консервы, даже сахар были похищены. Исчезли винтовки (собственная любимая охотничья винтовка отца осталась), почти весь запас патронов и пороха, овес для лошадей, вся посуда (кроме одного котелка), одежда, одеяла. Все, что можно забрать, было забрано. Только тюки с образцами не тронул Алексей Абакумов.
– Обокрал!- тонко закричал Григорий и расплакался.
С потемневшим лицом Казаков стал грузить на единственную лошадь образцы.
– Мы должны поспеть к лабазу раньше Алексея!
– сказал отцу Михаил Михайлович.
– Ой, не поспеем!
– ужаснулся Григорий, размазывая по лицу слезы.
Это был деревенский паренек, сибиряк, простодушный, старательный, но недалекий. С момента бегства Абакумова он испуганно и покорно ждал гибели и утонул в реке.
Лабаз, где оставался весь запас провианта, предназначенный на обратный путь, находился километрах в полтораста вниз по течению Ыйдыги. Они прошли пешком эти полтораста километров за четыре дня, изодрав об острые камни сапоги, сразу надорвав силы. На лошадь нагрузили образцы, спальные мешки.