Время - ноль
Шрифт:
– Ни через нее, ни через другую. И не хочу никого за собой утянуть... Знаешь, иногда завидую ребятам, которые погибли. Им теперь все ясно... Надо было мне остаться на сверхсрочную, предлагали ведь. Но сам понимаешь – дембель, домой охота. Думаю, отбомбил свое, пусть другие покорячатся.
– Сейчас пойди.
– Не берут. Инвалидность мешает – выпросил на свою голову. Да и выводят войска из Афгана, а в мирную армию не хочу: там еще хуже, чем здесь. – Сергей поднял стакан, чокнулся а Пашкин. – Ладно, давай выпьем за мое кооперативное здоровье. До дна.
Они выпили и со спокойствием людей, решивших все проблемы, принялись за шашлык.
2
Зимняя
Убивать научили. Даже одним ударом руки. Однажды, гоняясь за бандой, захватили пленного. Душманчик был молодой, лет шестнадцати, щеки едва тронул черный пушок. Выдавал себя за мирного, но когда сдернули с правого плеча халат, обнаружили на коже над ключицей потертости от винтовочного ремня. Сергей сам занялся пленным. «Душок» скулил, поминал аллаха, но не раскалывался. От ударов по корпусу он вскидывал голову, а кадык подпрыгивал и плавно оседал. Разозлившись, Сергей ударил ниже подбородка. На этом допрос и закончился. Командир заставы пожурил и посоветовал приберечь такие удары на крайний случай.
Только экзамены и голод выгоняли Сергея из комнаты, и то старался покупать продукты на обратном пути из института. Брал обычно хлеб и кусок колбасы, чтобы не торчать на общей кухне, заходил в нее лишь вскипятить воду на чай. А ведь чайник на печке, часа два назад поставил.
Кто-то выключил газ, воды в чайнике осталось на треть и еще горячая. За соседней плитой вертелась Марина. Она, как всегда при встрече с ним, занялась очками – медленно и тщательно затерла серой фланелькой большие стекла. Сергей, как всегда, не обратил бы на нее внимания, но кончился хлеб. Не шибко надеясь на удачу, спросил грубо:
– Хлеб есть?
Марина удивленно глянула куда-то позади него, словно искала третьего, к кому обращен вопрос.
– Тебе белого или ржаного?
– Любого.
Подождал ее на кухне, не дождался, ушел к себе. Испугалась, что и ее побьет, как жену, дура. Чайник поставил на стол и снова завалился на кровать.
В дверь тихо постучали.
– Да!
Зашла Марина с полбуханкой хлеба и куском сухой колбасы в левой руке и куском торта на тарелке в правой.
– Я вчера из дома приехала... много привезла, мама наложила... все не съем, – стеснительно объясняла она, стараясь не глядеть на Сергея.
Не научилась еще подавать милостыню. Такое впечатление, будто сама просит. Сергей молча сдвинул на один край стола грязную посуду, предложил:
– Чаю выпьешь?
Марина не ответила.
– Садись.
Она неторопливо и основательно устроилась
– Заварка у меня холодная, вчерашняя, – предупредил он. Заварка был пятидневной давности, последняя, поэтому и растягивал.
– И я так пью, – сказала она.
Врет, конечно, не хочет обидеть хозяина. Ну что ж, пусть ей будет хуже, может, попив бурды, быстрее избавится от стеснительности.
Она аккуратно пила чай маленькими глотками, а правой рукой подпирала щеку, закрывая родимое пятно. Прищурив близорукие глаза, рассказывала, как не готова к завтрашнему экзамену. При этом выражение лица у нее было такое, словно вот-вот заплачет. Лучше бы в очках пришла. Витька Тимрук любил хвастать победами над интеллигентными девочками в очках. По его словам, половой акт с ними состоял из двух этапов: первый – снять очки, второй – само дело.
– У меня картошка жареная есть – принести? – заметив, как жадно он ест, спросила Марина.
Предложил кто-нибудь другой, огрызнулся бы: в подачках не нуждаюсь! А у Марины не стеснялся брать.
– Тащи.
Она принесла сковородку картошки, кусок ветчины и тарелку с солеными помидорами. А потом перемыла грязную посуду, пообещала разбудить на экзамен, действительно разбудила – в общем, взяла под опеку. Он же не особо сопротивлялся, абсолютно не воспринимая ее как женщину, скорее, как приятеля среднего пола.
Еще бы экзамены за него сдавала – цены бы ей не было. Экзаменов не боялся. Брал билет, садился подальше от преподавателя и внаглую списывал из учебника или Марининого конспекта. Преподаватели закрывали глаза. И ставили оценку «удовлетворительно» – видимо, знали о жене. Помянул об Инне только преподаватель по истории КПСС – пожилой мужчина с лицом невыспавшегося человека. Когда Сергей сел к нему отвечать, преподаватель повертел в руке зачетку и вдруг перебил язвительно:
– Жену, значит, бьем?
Все – экзамен завален. Может, это и к лучшему.
– Так-так... – произнес преподаватель и намалевал в зачетной книжке две закорючки.
Сергей молча взял зачетку, вышел, зацепившись бедром о стол, из аудитории, в коридоре открыл книжку – и ахнул, увидев «отл.» и корявую подпись.
Экзамен по истории был последним, на следующий день выдали стипендию, а еще через день уехала домой Марина, и он пошел вечером в ресторан, который больше всего любила Инна. Ее там не нашел, зато, напившись, затеял драку. С кем – не мог вспомнить. Да и не драка была, просто отмолотили его от души несколько человек. Очнулся на обледенелом асфальте. Какие-то пожилые мужчина и женщина пытались поднять его, спрашивали, где живет. А он молчал: и когда били, и когда помогали встать. Однажды видел пьяного избитого паренька, который орал непонятно на кого: «Я за вас кровь проливал! В штыковые атаки ходил!». Наверное, служил в Афганистане, но в тылу, иначе бы знал, что штыками только консервы вскрывали, и то – салаги.
Трое суток отлеживался в комнате, ждал, когда сойдут ссадины и синяки. На четвертые поехал домой, без шапки, потерянной во время драки, в порванной куртке и с бело-розовыми пятнами на лице.
Мать уже знала об уходе Инны.
– Приезжала к родителям, – мать никогда не называла невестку по имени, – к нам даже не заглянула. Хоть бы рассказала, что да как...Не горюй, сынок. Ушла – и Бог с ней. Не пара она тебе. Чуяло мое сердце, что добром это не кончится...
Сергей не возражал, а вечером пошел к родителям Инны. С улицы заметил, что в квартире кто-то есть: телевизор работал. Позвонил раз – не открыли. Вдавил тогда кнопку звонка до упора. Не отпускал, пока дверь не приоткрылась на ширину страховочной цепочки. В просвет выглянул Иннин отец.