Время - ноль
Шрифт:
В бутылке было грамм триста желтоватой вонючей жидкости. Разлили её в кружки и разбавили чаем. Пили под галеты, твердые, как фанера. В бутылку налили чай и положили её на место.
– Ну, что Гринченко, старшиной останешься? – спросил капитан Васильев, когда они лежали в темноте в спальных мешках. Старый не вернется, комиссуют его, а варяг нам ни к чему.
Гринченко ждал предложения. Несмотря на некоторые издержки, ссоры с друзьями-солдатами, должность ему нравилась. Так как разговор слышали лежавшие рядом командир заставы и замполит, значит, его кандидатуру они уже обсосали.
– Если таких операций будет поменьше, то можно, –
– Ну, и лады, – серьёзно произнес капитан Васильев. – Парень ты толковый, справишься. А после службы отправим в школу прапорщиков, останешься на сверхсрочную.
Нет уж, и срочной хватит. Дослужит – и домой. Но говорить это офицерам незачем, служить ещё полгода.
Разбудил их взрыв мины, которая легла чуть ниже по склону. Вторая угодила выше, и по палатке застучали камешки. Из спальных мешков выскочили все четверо одновременно. Одевались, толкая друг друга. В темноте ожидание следующей мины было страшнее. Казалось, угодит прямо в палатку. Гринченко обул на левую ногу валенок, второй не нашел, поэтому на правую натянул чей-то сапог. В сапогах ходили Васильев и Берестнёв. Обидно будет, если мина угодит в замполитовский сапог, обутый на чужую ногу! Выскочив из палатки, сразу упал за валун. Миномёт стрелял с соседнего хребта, но попробуй найди его в темноте, когда по глазам сырой ветер хлещет, будто бьют мокрым полотенцем. Позади рванула ещё одна мина, и на Гринченко обрушилось что-то тяжёлое, наверное, обломок скалы. Сергей крякнул и задергался, выползая из-под него.
– Тихо, тихо... – прохрипело над ухом. – Сейчас слезу.
– Тяжёлый вы, товарищ капитан! – обрадовавшись, что не обломком придавлен, сказал Гринченко и выстрелил туда, где блымнула вспышка.
Больше душманы не стреляли, побоялись погони. Убитых и раненых в заставе не оказалось, ночной обстрел только добавил тем для балагурства перед сном.
– Не думал, что вы такой тяжёлый, товарищ капитан! – упрекнул Гринченко, снова забираясь в спальный мешок.
– Нечего было мой сапог обувать. Один за другим и потянулся.
– Может, всё-таки пошлем взвод на соседний хребет? – вмешался в их разговор старший лейтенант Непрядва. – Слишком выделяется палатка на снегу, могут еще раз обстрелять.
– Вряд ли. «Духи» думают, что мы так и сделаем, больше не сунутся, – ответил капитан Васильев. – Да и люди устали. Пока дойдут, пока позицию оборудуют, уже утро будет. Авось пронесёт...
В темноте послышалась ругань, а потом невразумительное бурчание лейтенанта Берестнёва. Капитан толкнул локтем лежавшего рядом с ним Гринченко и громко произнёс:
– Если только замполита послать с солдатами. Ему что-то не спится. Потерял что, а, замполит?
– Нет, – ответил Берестнёв, то ли отказываясь идти с солдатами, то ли стесняясь сообщить о пропаже бренди.
Через три недели командование, наконец-то, поняло бесполезность беготни десантников по горам, группу вернули в Союз. Высадили на точке под Хорогом. Около двухсот человек, разбившись на кучки, сидели или лежали на краю лётного поля, ждали грузовые машины, которые отвезут в казарму. Те запаздывали. Народ был голодный, поэтому редко где слышались смех и оживлённые разговоры, как обычно по возвращению с операции. Офицерам лучше – сидят в диспетчерской, их там, наверное, чаем угощают.
Гринченко полулежал на спальнике, прислонившись головой к штабелю ящиков, приготовленных к отправке в Афган. Повезут
В щель между ящиками дуло. Гринченко подтянул к себе чей-то вещмешок, чтобы загородить её. Сквозь плотную материю прощупывались консервные банки. Мешок был набит ими. Какая-то сука прятала-прятала и привезла назад...
– Чей мешок?
Вопрос прозвучал хоть и тихо, но не только «молодые», а и «вольные стрелки» испуганно посмотрели на старшину заставы.
– Я спрашиваю: чей мешок?
Хозяин не объявился. Его счастье, а то бы прямо со взлётки попал в госпиталь. Мешок размели в момент. Минут пять слышалось скрежетание ножей о сталь и звяканье ложек.
– Пустые банки не выбрасывать, сложить в мешок! – приказал Гринченко, надеясь в машине по перезвону определить, кто же такая сволочь в группе.
Впрочем, две банки консервов, съеденные на троих с Братанами, утишили злость. Довольный, что проявил себя сметливым старшиной, опять полулёг на спальник и прислонил голову к ящикам. Смаривало на сон. Вот тебе загадка природы: в Афгане удавалось поспать часа три-четыре в сутки, остальное время бегал по горам – и спать не хотелось, а не успеешь пересечь границу, как прямо на выходе из вертолёта ловит сон и набираешь за сутки часа три-четыре, когда спать не хочется.
– Здесь вещмешок был – где он?
Вопрос задал лейтенант Изотов. Давненько не виделись. За это время лейтенант подрастерял лощеность и самоуверенность, и одеколоном от него не так сильно шибало.
– Какой мешок? – удивленно спросил Гринченко.
– Час назад я оставил здесь вещмешок. Не видел, кто взял?
– Нет, – ответил Гринченко и закрыл глаза, чтобы Изотов не заметил в них насмешку и ненависть.
– Вот он. – На землю посыпались пустые банки. – А кто?.. Значит, не видел, Гринченко?
– У-у... – промычал в ответ Сергей.
– Ну, ты пожалеешь! – пообещал лейтенант Изотов и пошёл к вертолётам, подальше от солдат.
Наглости лейтенанту не занимать! Прячется за их спинами, давится их консервами, которых так эти три недели, и ещё угрожает!
– Братаны, идите сюда.
Лейтенант сидел у вертолёта. Руки, как в муфту, спрятал в рукава бушлата, воротник поднял, а фуражку надвинул на глаза. Гринченко и Устюжаниновы подкрались к нему незаметно, благо обуты были в валенки. На затылке лейтенанта Изотова околышек фуражки забрал вверх волосы, белая полоска кожи полукругом проглядывала между темно-русыми прядями. От затылка здорово несло одеколоном. Затаив дыхание, Гринченко завёл над головой офицера брезентовый мешок, наполовину свёрнутый трубочкой. Изотов почувствовал что-то, вздрогнул. В то же мгновение мешок оказался на его голове. Братаны придавили лейтенанту ноги и руки. Тот задёргался, закричал. Сенька-Братан сунул ему в рот перчатку, слетевшую с холёной лейтенантской ручки, был укушен за палец, за что молча двинул офицеру по морде. На талии Изотова мешок завязали, сделали петлю и подвесили к стойке шасси. Во время возни Гринченко и Устюжаниновы не промолвили ни слова, пусть по сопению лейтенант догадается, кто с ним это проделал.