Время любить
Шрифт:
– Хорошо, что ты не согласилась. Сиди спокойно дома со мной. Не тебе мириться с ними... потому что все их вонючие махинации, по-моему, неизвестно еще к чему приведут.
– Они намекнули, что это, мол, будет великолепный реванш.
– А тебе плевать на все реванши! Ты же сама мне говорила.
– Ты прав, на реванш ради реванша я плюю. Но в данном случае можно извлечь кое-какие выгоды - я точно цитирую их слова.
– Господи, и ты им веришь!
– Рено воздел руки к небесам.- Но они опять найдут средство обернуть этот трюк против тебя же. Нет, ты, я вижу, совсем неисправима.
– Мне пришла в голову мысль, что они, очевидно, имели в виду
– Завещании тети Эммы? В мою пользу? Тогда уж мне на них наплевать!
– А знаешь, там довольно много денег.
– Их деньги меня не интересуют.
– Зато ты был бы обеспечен на всю жизнь. Такие вопросы с кондачка решать не стоит.
– Я уже решил: я не капиталист.
– Что это еще значит?
– улыбнулась я.
– То, что я против. Тебе же известны мои взгляды: я против частного капитала. Но не против собственности вообще, видишь разницу? Словом, спорить тут не о чем. Теперь я все понимаю. Поскольку речь идет о моих интересах, последнее слово остается за мной, усекла? Чудесно. И я не желаю, чтобы ты туда ездила, ясно? Если ты моя мать, ты не поедешь.
Я смотрела в его горящие глаза и понимала, что горят они главным образом не от злости на теток, а от радостного ощущения власти надо мной.
– Поцелуй меня,- вдруг сказала я.
Мгновенно перейдя от роли опекуна к роли мальчишки, Рено вспрыгнул мне на колени, обхватил меня обеими руками, уперев подбородок мне в плечо.
– Пойми, Рено, если я им сказала: "Я хочу подумать",- это значит, что я просто решила с тобой посоветоваться... А главное, мне ужасно хотелось послать их ко всем чертям,- добавила я и расхохоталась, чтобы прогнать неизбежную минуту умиления, по крайней мере моего.- Но я очень дорожу твоим мнением.
– А это доказывает, что ты fair play! (Честный игрок (англ.)) воскликнул он, вскакивая на ноги.- И я тоже. Обедать скоро будем?
Желая сделать вид, что мне действительно требуется время на размышление, я сообщила Жанне и Анриетте о своем отказе только на следующий день. Их посещение было для меня как удар бича и в конечном счете пробудило меня от недельной вялости, якобы связанной с моим выздоровлением. Когда ровно в половине восьмого мои мальчики по холодку упорхнули в лицей - шли последние дни занятий перед экзаменами,- я тоже стала готовиться к поездке на стройку, но, прежде чем вывести машину, крикнула Ирму.
– Сначала не за покупками поедешь, а отвезешь эту записочку вчерашним дамам. В город, в отель, где они остановились. Скажешь, что тебе необходимо их увидеть лично, вручишь им конверт и можешь смываться. А если они будут сюда звонить среди дня, скажешь, что меня нет и не будет... выдумай сама, сколько дней не будет. Подожди, мы выедем вместе, а пока подходи к телефону ты.
"Я внимательно рассмотрела вопрос со всех точек зрения,- гласило мое послание.- Я не сумею выступить в желаемом вами плане. Для меня это неприемлемо. Я действительно ничего не смогу для вас сделать ни в этом отношении, ни в каком-либо другом. Больше о моем отказе говорить не будем, приношу свои сожаления, что вам пришлось побеспокоиться".
Я заперла дом, и, когда Ирмина малолитражка покатила перед моей машиной, я поняла, что просто даю тягу: "Теперь, сударыни, можете звонить по телефону сколько вашей душе угодно, трезвоньте себе на здоровье, справляйтесь в бюро повреждений: Шон-Верт не отвечает".
Все утро я посвятила работе, побывала на четырех стройках и, признаюсь, была довольна тем, как идут дела, потом заехала к мсье Рикару, чтобы сообщить о своем согласии взять на себя
Впрочем, дело и впрямь интересное: речь шла о том, чтобы ферму или, вернее, просто бывшую овчарню, грубо сложенную из камня в виде нескольких сводчатых помещений, отремонтировать, привести в пригодное для жилья состояние, покрыть крышу, настелить пол и даже обмеблировать; главное же, мне давалась полная свобода действий, словом, самый приятный для меня вариант заказа. Новый владелец овчарни был известный кинодеятель и путешественник, выступавший с лекциями,- по-моему, я даже читала его статьи,- он решил накрепко осесть в этом уединенном уголке. Но не раньше, чем через несколько месяцев, потому что сейчас он скитался где-то по Океании. Хотя на этот сезон я набрала уже полную норму заказов, я согласилась ваять эту дополнительную работу, исходя из указанных выше условий: нет спешки, полная свобода действий и к тому же отсутствие, и долгое, самого клиента.
Все это я объяснила за завтраком моим мальчикам.
– Оправдаться стараешься!
– заметил Рено.
– Если ты взяла заказ, то лишь потому, что ни в чем своему возлюбленному отказать не можешь...
– Не слушайте его, Жюстен. Дядюшка Рикар никакой мой не возлюбленный. Поглядели бы вы на него! Словно сошел с довоенной открытки, душится лавандой, и ему уже сильно за пятьдесят. До этого я еще не дошла. Поверьте мне, если бы уж я выбирала себе возлюбленного, то...
– Смотри-ка,- Рено локтем подтолкнул Жюстена, - так и рвется, так и рвется!
Жюстен тоже ввязался в игру.
– Я отлично знаю, что мадам ни с кем в городе не флиртует. У нее и так дома двое: мы с тобой. Уж если ей этого мало для счастья, хорош же у нее аппетитец!
– Видишь, мама, как он тебя поддел! Если бы ты только видела, какое у тебя сейчас лицо!
Рено прыснул и поперхнулся кофе. А Жюстен с полуулыбкой наблюдал за мной, готовый в случае необходимости отказаться от своих слов. Но я вовсе не собиралась вступать с ними в спор.
Сразу же после кофе я укатила по делам. И когда вечер снова свел нас всех троих под крышей дома, еле живых от зноя и усталости, выяснилось, что итог прожитого дня весьма недурен, а главное - две посланницы из другого мира мне не звонили. Просто исчезли.
До ужина оставалось еще больше часа. Мальчики стали проверять друг друга по различным предметам, но их пыл меня не увлек. День, отданный работе, первый после целой недели приятного ничегонеделания, незаметно привел меня к постели, и я задремала. Позже, сидя вокруг стола, накрытого для ужина, под лампой, подвешенной высоко в листве шелковицы, навстречу которой снизу, со скатерти, поднимались огоньки свечей, мы - Пейроль, Рено и я - почти не разговаривали, зато уплетали за обе щеки. За столом мы всегда сидели в одном и том же порядке: справа от меня - наш гость, слева мой сын, словом, получалось что-то вроде трилистника, как и в тот день, когда юный лигуриец впервые очутился в Фон-Верте. Но нынче вечером, в слитой игре огней, оба глядели на меня, и я не могла сообразить, почему глядели.
– У вас, ребятки, усталый вид. Хоть бы скорее кончилась эта безумная гонка!
– А я как раз хотел сказать, что у тебя вид хорошо отдохнувшего человека. Верно, Жюстен?
– Верно. Я тоже заметил. Вы умеете держать форму.
Мой сын набросился на овощной паштет, но взгляд Пейроля задержался на моем лице.
– Ну, особой моей заслуги тут нет. До ужина я вздремнула.
– Beauty sleep (Сладкий сон (англ.))?
– спросил Рено.
– Вот именно.
– Устала?