Время любить
Шрифт:
Я с нетерпением слушала собственные терпеливые разъяснения. А в висках стучало: пусть уходят, пусть убираются! Пусть покинут мой дом! Я поднялась. Мои гости вынуждены были последовать примеру хозяйки. Но в последнем порыве они запротестовали, обе о чем-то разом заговорили и вдруг замолчали. Я обернулась, проследив направление их взглядов. На том самом месте, под сводом арки, где несколько минут назад появились оба мальчика, они снова стояли, как в рамке; но рядом с Рено, уже успевшим надеть шорты, торчал Пейроль, все в том же костюме, в котором приехал из лицея.
– Он собирался влезть в окно, чтобы попасть в свою комнату,- пояснил Рено,- но там заперто.
– Так пускай пройдет здесь, он у себя дома.
И я сделала знак Пейролю. Он сразу почувствовал нацеленные на него взгляды
Мы слегка посторонились, я и обе горожанки в темных туалетах, чтобы дать ему дорогу, и юный лигуриец прошел мимо. Чувствуя, что за ним наблюдают, теперь, когда он сменил на шорты свой костюм, бывший его единственным социальным отличием, он прошествовал мимо нас с каким-то непередаваемым видом: в нем была некая смесь бесстыдства и скромности, придававшая ему в эту минуту осанку юного чемпиона на стадионе. Шел он подтянувшись, и его голые пятки незвонко шлепали по плитам пола.
Наконец, все трое мы очутились перед домом, на площадке, выложенной речной галькой, и Анриетта, поняв, что пора менять тему, похвалила, как она выразилась, эту "мозаику". Жанна махнула шоферу, поджидавшему на скамейке. Тут Анриетта подняла на меня глаза.
– Физически, Агнесса, вы совсем не изменились. Странное дело, будто и года не прошло с тех пор, как мы с вами виделись.
Увы, я не могла ответить им тем же. Теперь, когда меня не отвлекали ни наши разговоры, ни собственная моя тревога, я при ярком свете дня вдруг совсем по-новому увидела их и нашла, что десять лет спустя со дня нашей последней встречи обе выглядели старше на добрых двадцать. Они ли сами вдвое постарели или просто отстали от века? Они явились в темных туалетах, юбки были длиннее, чем требовала современная мода, в шляпках какого-то прошлогоднего фасона, на лицах ни капли косметики, кожа серовато-грязная обычная расплата за пуританское презрение к лосьонам. Драгоценностей они не носили, хотя я отлично знала, что им по наследству досталась куча дорогих побрякушек.
В ответ на сдержанное, но лестное замечание Анриетты я вскинула подбородок, чуть опустила плечи, выпрямила ноги, чтобы продемонстрировать их длину, именно благодаря этому я без ущерба для фигуры могла носить сандалии без каблуков. Пусть полюбуются моим еще свеженьким сорокалетием. Всего четверть часа назад кончился бой между тремя врагинями: теперь остались просто три женщины. Мы вернулись к будничной жизни.
– Зато характер ваш изменился,- продолжала Анриетта.- Разрешите вам это сказать прямо. Мы предлагаем вам блестящий реванш. Но я не настолько дурнотонна, дабы уточнять, какие именно преимущества вы могли бы извлечь...
Я остановила ее движением руки.
– Да-да. Вы изменились. И... разрешите узнать причину такой поразительной перемены?
– Но, Анриетта, вы же сами видели,- ответила я каким только сумела простым тоном и кивнула головой на наш дом, где меня ждали два моих мальчика.
Жанна уже сидела в такси.
– Раз она нам обещала, она подумает. Садитесь, Анриетта. Завтра мы позвоним, мы еще не уезжаем сегодня вечером.
Я смотрела, как машина удаляется, становится все меньше, как дырявит она то полосу тени, то полосу света, лежащие рядами в платановой аллее, как потом, обогнув две большие тумбы, указывающие границы моих владений, она, вильнув, покатила по грейдерной дороге. Сколько раз в своей жизни после оскорбительных встреч с семьей или после тщетных попыток примирения я стояла вот так и смотрела, как исчезает с моих глаз машина или железнодорожный вагон, или постепенно меркнут огни лодки в ночи, или отступает вдаль жилище, откуда я сама сбежала...
Когда я обернулась, я вдруг заметила за углом у подножия правой башенки два голых торса и
Пока мы спускались к плотине по козьей тропке, шедшей почти отвесно и где идти можно было только цепочкой, я молчала о сегодняшнем визите.
– Ну как?
– спросил меня украдкой Рено.
– Все в порядке. Я тебе потом расскажу.
Но инстинктивно он тревожился за меня, а, возможно, вместе с ним и Пейроль. Несмотря на то что нам, на наше счастье, удалось обмануть бдительность сторожа, который действительно нас заметил и ничего не сказал, несмотря на то что каждый, влезая в ледяную воду, задыхался и громко хохотал, несмотря на все это, наш поход к искусственному водоему получился каким-то невеселым, хотя оба мои кавалера заранее предвкушали удовольствие порадоваться вместе со мной.
Вернувшись домой, Пейроль сразу же устроился работать в зале, где Ирма успела навести порядок: ничто уже не напоминало о непрошеных гостях; а Рено прошел со мной на второй этаж. Когда я, переодевшись, вошла в свою комнату, он уже сидел у моего письменного стола. Он просто ждал меня, даже не сменив мокрых трусов, и следил за мной взглядом.
– Ладно. Я сейчас тебе все объясню в нескольких словах, - сказала я, садясь с ним рядом.- Ты их узнал?
Да, оказывается, узнал, во всяком случае, добавил Рено, ошибиться нельзя, "по стилю" видно, что это наши родственники. Сыну было известно и о моем конфликте с семьей и то, что сам он невольно стал причиной ссоры и главной ставкой в этой игре. В раннем возрасте он узнал, что рожден не в законе, не как все, знал также о враждебных действиях своей бабки, то, что я не могла бы от него скрыть; знал, что ее стараниями и стараниями прочей родни его лишили состояния, завещанного ему моей тетей Эммой; наконец, пятью годами раньше мы вместе с ним пережили изгнание с мыса Байю, так что все последующие судебные дела были для него вполне конкретными эпизодами. Память об этом жгла его. Все первые десять лет жизни он обожал свой родной остров, и думаю, что даже сейчас мечтал о нем, хотя мы никогда с ним на эту тему не говорили. Насколько я считала разумным как можно раньше ознакомить его с самой мрачной стороной событий - я имею в виду его незаконное происхождение,- настолько по мере сил и возможностей я старалась скрыть от него развязку, печальную череду фактов, вызванных этим обстоятельством. С редкостной непогрешимостью инстинкта Рено, подражая мне, тоже хранил молчание, и ни разу ни одного легкомысленного слова по адресу нашей семьи не слетело с его губ. Только изредка, когда разговора о семье уже нельзя было избежать, он говорил "Буссардели", но это было вполне естественно, так как я сама их так называла в уме и поэтому не считала себя в праве запрещать это сыну.
Итак, из посольской миссии теток Рено я пересказала сыну только самое существенное. Меня приехали просить свидетельствовать против нашей же семьи, чтобы добиться смягчения участи одного из молодых Буссарделей, которому грозит уголовная ответственность; это объяснение, по-видимому, вполне устроило Рено. Однако, к великому моему удивлению, он сразу разгадал их маневр и даже нашел его вполне естественным и логичным: "А то как же, вали все на родителей, так оно вернее получается, так нынче все делают". Но по-настоящему возмутило его то, как они посмели обратиться ко мне с такой просьбой.
– Хитренькие какие нашлись! Будто уже не нагрели тебя в свое время! Если у них с полицией нелады, пускай сами и выкручиваются. А если им требуется, чтобы их вызволяли, родных, слава богу, и без тебя хватает!
– Дело в том, что лучшую кандидатуру для этой роли, чем моя, им не найти. Как бы они друг другу ни пакостили, все это пустяки по сравнению с тем, что я могу о них порассказать.
Слушая ответы сына, говоря с ним, я всматривалась в его лицо, стараясь угадать ход его мыслей, я ждала вопросов, любопытства. Но из всех моих рассказов Рено извлек лишь одно: "Я тебя знаю, тебе же будет плохо". Это-то его и заботило, он хотел уберечь меня от этой истории, и в первых его попытках покровительствовать мне уже чувствовался тот, кто в один прекрасный день станет главой дома.