Время любить
Шрифт:
– Мирово!
– крикнул он, вынырнув на поверхность свечечкой.- Достигаешь дна, там поворачиваешься вверх головой, сильно отталкиваешься пятками от песка и выныриваешь совсем прямо, только нужно вытянуть обе руки по швам. Смотри, я снова нырну.
И нырнул. Опустив в воду лица и приставив ладони к глазам, мы следили, как он опускается, словно лот, весь в жемчужной кольчуге пузырьков, тянущихся вверх; прошла секунда, другая, и он вынырнул на поверхность, словно его выбросило из воды. Он отдышался немножко на солнышке и лег неподвижно на спину.
– Это надо уметь, предупреждаю. Сделай глубокий
Жюстен попробовал, но попытка его не сразу увенчалась успехом, когда наконец он появился на поверхности, он восторженно крикнул:
– Никогда бы не поверил, что это так здорово!
Рискнуть или нет? А рискнуть ужасно хотелось.
– Мама, не решаешься? Хочешь, я нырну с тобой? Начинаем.
– Не стоит!
Я сделала глубокий вдох, но с первой попытки тоже не достигла дна. И всплыла наверх, помогая себе ногами. Очевидно, было много глубже, чем мне сначала показалось. При второй попытке я коснулась руками дна, сделала кульбит, дважды с силой ударила ногами о песок, и вдруг произошло что-то ужасное - сумасшедшая, острая боль. Я инстинктивно вскрикнула и наглоталась воды.
– Я наступила на морского ежа!
Я вынырнула, я задыхалась и, чтобы прийти в себя, легла на спину.
Оба мальчика шумно подплыли ко мне, подымая фонтаны брызг, меня относило в сторону. Они осмотрели мои ступни, и глаза их стали огромными.
– У тебя их тысячи! И на обеих ногах!
– Ой-ой, словно подушечка для иголок. Видно, там была целая колония ежей!
– Меня как током ударило.
– Плыви к берегу...
– Ладно...
Я поплыла между ними. Боль не унималась, ноги сводила судорога.
– Но как же я выйду из воды?.. Ведь я не могу наступить на ногу... колючки совсем вопьются... тогда их не вытащить...
– Молчи, а то задохнешься...
– У вас потому было шоковое состояние, что вы наступили на них всей подошвой.
– Я уже стою,- крикнул Рено.- Плыви к берегу на спине. А мы тебя донесем на руках.
Они встали один против другого, взяли друг друга за запястья, переплели руки; и я обхватила одной рукой шею сына, другой - шею Пейроля и уселась на импровизированных носилках.
Они шли мелкими шажками, нащупывая ступней надежное место среди осыпи гальки. Здесь как раз начинался крутой подъем к берегу. Под тяжестью ноши они спотыкались, мы чуть было не рухнули все трое. Я судорожно цеплялась за них, впивалась пальцами им в плечи.
– Как все это глупо...
Оказывается, эти слова произнесла я. Голова у меня кружилась. Никто уже не смеялся.
Наконец мальчики выбрались на песчаную косу. Но не спустили меня на землю; оба, отдуваясь, постояли с минуту, связанные моими руками.
– Я один ее донесу, Рено,- вдруг сказал Пейроль,- а ты беги за шезлонгом, он удобнее, чем лежак...
Я запротестовала, я слишком тяжелая, Пейроль меня не донесет, но, так как он не соблаговолил ответить, я обхватила его шею. Он чуть откинулся назад, ловко высвободил свои запястья из рук Рено, взял меня одной рукой за талию, а другой под коленки, напрягаясь под моей тяжестью, и меня крепко сжали его сильные объятия. Жюстен слегка нагнулся, потом выпрямился,
Когда я очнулась, я лежала на шезлонге, под щиколотки мне была подсунута подушка. В тени, под нашим навесом.
– Ты совсем побелела,- произнес Рено.- Тебе нехорошо?
Он наклонился надо мной.
– Да, Пейроль прав, подошва ужасно чувствительное место. Нет, до чего же глупо!
Пейроль, не спросив моего разрешения, налил мне виски. Я протянула руку. Пока я пила, он не отрываясь глядел на меня.
Рено притащил домашнюю аптечку.
– Я взял еще из твоего несессера два пинцета.
Я уже знала, какие легкие у него руки, в кабинете естественной истории он всегда шел первым или вторым. Поэтому я не раздумывая протянула ему ногу.
– Это долго,- сказал он, принимаясь за работу.- Их там тысячи. Я начну с самых легких, только не смотри на меня.
Я откинулась на подушку, я ничего не чувствовала. Время от времени Рено, стоявший возле шезлонга на коленях, чертыхался, и это значило, что колючка сломалась или ушла в мясо. Но мало-помалу пальцы его утрачивали свою природную ловкость, я поняла, что Рено нервничает; я охнула, тогда он отложил пинцет, поднялся на ноги. Согнутой в локте рукой он каким-то странно звериным жестом утер свое потное лицо и с трудом перевел дыхание.
– Не могу больше, у меня руки трясутся, боюсь сделать ей больно.
Так он и стоял передо мной, бессильный, ужасно несчастный.
– Бедные мои ребятишки! Я испортила вам все воскресенье! А вам так нужно сейчас хорошенько отдохнуть.
– А что, если попробовать смолу?
– вполголоса спросил Рено, обращаясь к Жюстену.
– Здешние сосны для этого не пригодны, из их смолы нельзя сделать подходящего шарика, чтобы вытащить иголки.
Это были первые слова, которые произнес Пейроль после того, как меня уложили на шезлонг.
– Тогда давай отвезем ее к доктору, только где они здесь?
– продолжал Рено.
Пейроль, взяв у меня из рук пустой стакан из-под виски, все еще держал его, потом поставил на землю, обошел кругом шезлонг, встал на колени в его изножье и, чуть не тычась носом, осмотрел мои несчастные подошвы.
– Есть у тебя тоненький стальной ножик?
– спросил он Рено.
– Ясно,- буркнул тот в ответ.
Пейроль даже не счел нужным спросить мое мнение. Они хлопотали вокруг меня, а я слушала их разговоры. И ответила, что в аптечке есть специальный ящичек и там должен быть ножик для надсечки нарывов, а также все, чтобы прокипятить инструменты. Пейроль взял ящик, раскрыл его.