Время дня: ночь
Шрифт:
Залез как-то раз он в стол табельщицы-то, будто бы по работе что-то искал, как мы топерь. Глядь! Ан тама — анкета! А в анкете той — таблица-график, с алфавитным перечнем фамилий тех рабочих, и супротив ихних фамилиев — цифры какие-то и нумера. И каженный новый день цифры и нумера добавлятца…
Стал Пыжкин еш-шо пуш-ше следить за Надькой и рабочими. И вот, однажды выследил-таки, куды они ходють, и засел заранее в одном подвальном помещении, куды оне все по очереди должны были придтить, приготовилси, значит, наблюдать, как Надька будет удовлетворять всех, как он было порешил тогда, не чем иным а самым натуральным сексом — согласно графику, что он обнаружил в столе учётчицы.
И вот — глянь — приходит
— Что?! — не выдержал Игорь.
— А вот что: размер сыма-ат при помощи штангель-цыркуля: длину и диаметр, — и результаты заносит в таблицу.
— А зачем?! — удивился Игорь.
— Оказалось, у рабочих возник спор: у кого длиннее и толше. Дак тот, у кого за всю неделю — длиннее и толше, спор выигрыва-ат, и другие четверо скидываюца на две пол-литры. Так каженную пятницу, вместе с Надькой, шестером, поддавали, значит, причём Надька и тот, кто выигрывал, пили бесплатно…
Играли они, значить, уже так несколько месяцев, пока Пыжкин не раскусил, чем они заниматца. Он тогда их игре мешать не стал — но первым делом отравился в Первый Отдел, сообщить об энтом безобразии кому надоть.
А в то время в Первом Отделе шёл ремонт. В связи с энтим секретарши на месте в приёмной не было, и мене позвали менять радиатор. Трубы-то я раскрутил, в обеих комнатах и стену вокруг труб продолбал, так что стало слыхать, что деитца и в кабинете, и в приёмной.
Приходит, стало быть, Пыжкин к тогдашнему начальнику — Серов его фамилия была… Закрываютца оне в кабинете и начина-ат Пыжкин закладывать Надьку и всех пятерых рабочих. Так, мол, и так, раскрыл развратный заговор, который производитца нелегально в рабочее время. Во избежание распространения растленного влияния — надоть всех шестерых немедля засечь.
А времени на часах — как раз около девяти… Бросаются Серов с Пыжкиным из кабинета, чтобы засечь всю группировку на месте. А про мене забыли, что я ковырялся в приёмной, за столом, у радиатора, и двери на замки позакрывали — так что я никуды выйти не мог…
А надоть сказать, что я про все энти Надькины замеры давно уже слыхал: пили мы как-то с одним из тех работяг, дак он всё сетовал, что его хрен — самый длинный, по всем дням недели, окромя пятницы, и потому ему всегда приходитца скидыватца Надьке на водку.
Пожалел я девку тадыть… Дай, думаю, выручу, пока их не застукнули…
Кидаюся к дверям — ан оне заперты… К телефону — а у него номеронабирателя нет — закрытый такой, специальный, секретарский — чтобы принимать звонки можно было, а звонить — нельзя. Тадыть я бросаюся в кабинет начальника — ан нет — уходя, он дверь-то тожа захлопнул…
"Не на того напали, падлы!" — думаю.
Беру ножницы со стола секретарши, подымаю трубку того телефона, что без циферблата, откручиваю крышку с телефонной розетки и начинаю закорачивать ножницами винты, к которым провода подступают: сначала два раза, а потом два раза по три. И получатца, что я набираю номер Надьки — прям в Седьмой цех: ".233".
Подыма-ат, значить, она трубку — я ей в двух словах объясняю суть дела, советую скорее уничтожить все протоколы. Едва успел сказать — видит Надька: в конце цеха появлятца Пыжкин с Серовым и двумя сотрудниками, и направлятца прямо к ней. Она тадыть — шасть — с пачкой своих протоколов к тиглю (знашь, печка така электрическая, чтобы просушивать лакированные платы). Кладёт она туды свои таблицы — и скорее назад, на своё место, как ни в чём ни бывало. Тут к ней подходют — и начинатца обыск…
А я тем временем кой-какой струмент нашёл в своём хозяйстве, поддел легонько замок на входной двери —
— Вот и вся история! Рабочие вместе с Надькой опосля для мене скинулися на бутылку коньяку, в знак благодарности, значить, что, мол, выручил их. Токмо коньяк тот мне не шибко пондравился — клопами пахнет. Белая она всё ж таки лучше! Так-то! — закончил дядя Коля рассказ, и начал вытаскивать из стола табельщицы разноцветные шариковые ручки.
— А зачем Надьке всё это нужно было? — полюбопытствовал Игорь.
— Вот и я её спросил опосля тоже самое. Говорит, проводила научное исследование… Прочла, мол, где-й-то, что к концу недели у человека почему-то уменьшается рост, и тогда предположила, что не токмо рост должон уменьшатся но и энтот самый, хрен-то, мол, тоже должон меняться в порядке какой-то пропорции, по длине и в диаметре. А если бы было не так, то энто означало б, что наш рост меня-атця не почему-либо другому, а из-за чрезмерности в работе: за выходные-то мы отдыхаем, — следовательно, вытягивамся обратно. Так ей и не дал Пыжкин, значить, закончить исследование-то… А на самом деле, я так считаю: просто Надька — развратна девка. Да и глупа! Никто её ничему хорошему в жизни не обучал, вот она и стала бесстыжей совсем. Я бы тобе энту историю рассказывать не стал, если б ты не уходил с Заводу. А таперече — можно! А то случись, вернёсси опосля армии, мене тута уж, может не быть, — помру — а она, случись, будет сидеть в начальниках где-нибудь, секретуткой какой-нибудь в Первом Отделе… Так ты, вона, остерегайси таких… Думашь, почему вышла сухой из воды?..
— Так это ж ты, дядя Коля, предупредил её по телефону…
— Э… Да ничего ты не понял! Тута не токмо я… Кое-кому еш-шо она тапереча мерки-то сыма-ат…
Испробовав все ручки на каком-то бланке, Николай взял Игорев "бегунок" и быстро расписался и за кладовщицу, и за мастера Седьмого Цеха, и за профком, и за библиотеку, и за местком, и ещё не менее чем за пятнадцать мест — используя разные цвета ручек и даже карандаши, благо их было много в столе у табельщицы.
— Если где расписался по лишнему, скажешь ошибси кто-й-то. Тебе, мол, почём знать… Вот токмо за Первый Отдел рука не подыма-атца ставить подпись. — Сказав это, Николай протянул "бегунок" Игорю и стал складывать авторучки обратно в стол, — Придётца тобе самому туды сбегать, к самому Пыжкину, значит…
— Это как, к Пыжкину? — удивился Игорь, — К тому самому?
— Да… К тому самому… Его обойтить трудно… Иначе в Отделе Кадров тормознут… — дядя Коля с шумом задвинул ящик стола.
— Это ничего, дядя Коля! — обрадовался Игорь.
Рабочие, выйдя из цеха, зашагали по коридору.
— А не заметит Пыжкин-то подделки? — засомневался Игорь.
— Нет. У мене глаз — шило! А ежели придерётся — знать кто-й-то успел донести.
Дядя Коля резко остановился у лестницы с вывеской "НЕ КУРИТЬ".
— Покаместь я тута куру, ты вертайся в раздевалку, да смотри — с закуской!
— Хорошо, дядя Коля! Я — мигом!
И Игорь побежал во весь дух вверх по лестнице на второй этаж и, лавируя между встречным и прямым потоками людей, понёсся по длинному коридору к другой лестнице, ведшей к уединённому тихому кабинету на последнем третьем этаже…
Ему удалось сразу попасть к начальнику. Сидя за полупустым столом, тот долго и молча смотрел на юношу, будто бы с трудом пытаясь отвлечься от какой-то глубокой думы. Его лицо выражало странную печаль и тоску, смутно напомнив Игорю образ какого-то персонажа, в немецкой форме, из многосерийного фильма про советского разведчика. Наконец, обратив на него внимание, начальник смерил рабочего взглядом, молча взял из его протянутой руки "бегунок" и надолго упёрся в него изучающим взглядом.