Время дня: ночь
Шрифт:
— Нет, брат…
Санитар был немногословен. Расспрашивать далее было нетактично и излишне. Саша молился и надеялся на будущее.
Одной из его надежд была организация "Экуменического Университета", идею о котором ему подал сам Санитар. Он полагал, что если такой "Университет" начнёт регулярную работу — будут читаться лекции, вестись конспекты и проводиться экзамены, — то все члены группы, и тем более — Ордена — не смогут обойти такого важного начинания. И тогда-то он снова будет видеться с Ольгой…
Но Санитар никак не проявлял особенной инициативы в организации "Университета".
— Если
— Разве мы сейчас — не организация? — спрашивал Саша.
— Нет…
— А как же Орден? Ведь это — больший криминал, чем какой-то "Университет"…
— И тем не менее, брат, наш Орден благословлён самим папой Павлом Шестым…
— Хорошо, Санитар, — не унимался юноша. — А что, если мы получим благословение и на "Экуменический Университет"?
И Санитар был вынужден согласиться. Он, Саша, сестра Наташа, — начали встречаться втроём раз в неделю у Санитара и изучать современную философию по предложенной Сашкой критической обзорной советской книге, под редакцией некоего Богомолова. Неотомизм, экзистенциализм, фрейдизм, неореализм и тому подобное… Правда, только один Саша вёл конспект, подробно прорабатывая главу за главой и, фактически редактируя книгу, отбрасывая из неё все антирелигиозные выпады.
Однажды Наташа не выдержала, перестала посещать занятия. А после двух-трёх занятий Саши наедине с Санитаром "Университет" как-то сам собою заглох.
И когда Саша напомнил об этом Санитару, то он предложил юноше другое: начать серьёзную катехизацию Люды. Для этого он предложил ему свозить девушку к литовскому священнику патеру Станиславасу, передать ему экземпляр экуменического самиздатского журнала, поведать об их группе и предложить сотрудничество в евангельской деятельности… По их возвращении Санитар обещал Саше заняться серьёзной организацией "Экуменического "Университета" с привлечением Никанорова…
"Пусть только попробует опять замять!" — подумал Сашка. — "Он думает, что я забуду об "Университете"… Но, однако, посмотрим…"
Саша забыл уже, что главным движителем в идее об "Университете", было его желание видеть Ольгу. И теперь его идея сделалась, как бы, его знаменем или символом. И случись, если Санитар снова "спустит всё на тормозах", — это даст ему право на какой-нибудь решительный шаг… Какой шаг? Он ещё сам не знал, что сделает в этом случае… Он что-то чувствовал вперёд и делал так, как подсказывало ему его чутьё. Вся логика и поступки были вторичны. И несмотря на их обусловленность обстоятельствами, они должны были вступить в противоречие с самими обстоятельствами. Но они не могли противоречить без обусловленности самого противоречия. И чувство, а точнее, какая-то интуиция, руководили Сашкиной болезненной логикой, чтобы выстроить события в той последовательности, которая привела бы к разрыву замкнутой цепи.
И когда Санитар пообещал серьёзно заняться организацией "Университета" после Сашиного возвращения из Прибалтики, юноша почувствовал себя в роли Гамлета, отправляемого отчимом в изгнание. И тогда же он решил, что будет дальновиднее Санитара…
Саша
2. "Дядька"
Анна Алексеевна готовила на кухне. Скоро Новый Год, а столько ещё предстояло сделать! В комнате был беспорядок, и дочь Анны Алексеевны — девятилетняя девочка — увеличивала его, вырезая из гофрированной бумаги "снежинки", склеивала их между собой и обрезки бросала на пол. На тумбочке стояло блюдо с грецкими орехами и конфетами вперемешку. По обеим стенам, на полках, размещались книги — многотомные собрания сочинений. Во всём чувствовался уют и трепетное ожидание новогоднего праздника, хотя ёлки в комнате ещё не было. Николай Николаевич, муж Анны Алексеевны, задерживался. Он "доставал" к празднику продукты.
В это время Волгин ждал автобус. На остановке он нашёл среди мелочи в кармане "пятак", зажал его в ладони и поскорее надел перчатку. Было много людей, и когда подъехал автобус, все в беспорядке бросились — кто к передней, кто к задней двери. Волгин не торопился. Ему было неприятно участвовать в этой борьбе за место. Только когда осталось несколько человек, он ухватился правой рукой за дверь и повис на ступени. Кто-то сзади нажал, и, не обращая внимания на "пятак", врезавшийся ребром в пальцы, Волгин подтянулся и перехватил поручень. Сзади нажали ещё раз, и двери с трудом закрылись за человеком, втиснувшимся после него. Автобус поехал. А через несколько остановок Волгин оказался у кассы, вспомнил о "пятаке" и взял билет.
Народу стало меньше. Молодой человек ехал и размышлял. Что-то странное и страшное творилось в его душе вот уже долгое время. Он пробовал анализировать, отчего это с ним, но ничего не получалось, а наоборот, он только вредил себе этим ещё больше, так что даже спрашивал себя, не сходит ли он с ума. Он находил множество причин своего душевного недуга, сплетшихся друг с другом так, что, казалось, распутать их и сказать, которая главная, было невозможно.
"Как это случилось?" — думал он, — "Когда? Что-то неожиданно изменилось во мне. И я перестал быть самим собой…"
На заднем сидении, лицом к кассе, уткнувшись виском в заиндевелое стекло, сидел пьяный парень. Его шапка, готовая сорваться с головы и упасть на грязный пол, далеко слезла с широкого лба, сморщенного как будто от сильнейшей головной боли. Рядом с ним в неудобной позе, но с безучастным видом, ехал пожилой мужчина в точно такой же шапке. Одной рукой он ухватился за поручень, другая сжимала ручку объёмистого портфеля, стоявшего у него на коленях.
"Всё окружающее стремится сделать из меня обывателя…" — продолжал думать про себя Волгин. — "Но поставленное когда-то правило: оставаться верным себе, — не даёт меня засосать и поглотить… Я барахтаюсь и не знаю, как выбраться из омута. Чего-то жду и на что-то надеюсь. Может быть, надеюсь на то, что когда-нибудь настанет свободное для моей личной жизни время?"