Время дня: ночь

Беатов Александр Георгиевич

Волгин вылез из автобуса. Был вечер и сквозной ветер. Напрямик, по сугробу, он пошёл к недавно выстроенным высотным домам, всматриваясь в большие цифры, временно выведенные чёрной краской на углах стен.

Из лифта он вышел не на том этаже, и ему пришлось долго ждать, чтобы электрическая память вспомнила о нём, и тогда вместе с какими-то людьми он доехал до первого этажа, а потом с другими — до необходимого ему, десятого.

"Сколько тут людей!" — думал он, — "И все работают… "Иначе не проживёшь" — говорят. Может, нужно быть, как они? Чтобы

с работы — домой, а из дома — на работу: кормить семью, и ни о чём больше не помышлять…"

Он позвонил. Ему открыла Анна Алексеевна. Он спросил Николая Николаевича. — "Его нет…" — Тогда он стал объяснять, по какому пришёл делу. Анна Алексеевна не дала договорить и пригласила войти.

Он досказал. Без Николая Николаевича ничего нельзя было поделать. Он будет в восемь, сейчас было около шести…

— Как же быть? — спросил Волгин.

— Да уж не знаю, — сказала Анна Алексеевна. — Без него — никак.

— Да. Я понимаю. Придётся зайти к вам в восемь.

— Да. Хотя нет смысла ехать обратно. Как раз время уйдёт на дорогу.

— Да. Но я поеду. Что же делать…

— Вы, конечно, можете его подождать. Но смысла нет ждать два часа.

— Да. Спасибо. Я приеду к восьми.

Раздался звонок в дверь.

— О! Это он! Вам повезло!

Анна Алексеевна поспешила открыть дверь. Звонок ещё выдал какую-то весёлую дробь, и вошёл человек, высокий, улыбающийся, увидел Волгина. Они поздоровались. Анна Алексеевна быстро разъяснила ситуацию. С делом, по которому пришёл Волгин, выходила какая-то неувязка. Нужно было позвонить начальнику Волгина и, как выразился Николай Николаевич, "провести консультацию". Он попросил это сделать Анну Алексеевну.

— Я ничего не хочу делать для этого Ерохина! — возразила она. И Волгин вспомнил, что Анна Алексеевна когда-то тоже работала во Дворце пионеров в их Техническом отделе, на пару с Николаем Николаевичем — обучая школьников "искусству пайки".

"Значит и ко мне она относится, как к постороннему, как к "человеку с работы". И я ей неприятен. Впрочем, она права. Я тоже не хотел бы, чтобы кто-нибудь с работы приходил ко мне домой…"

Пока звонили по телефону, Волгину предложили пройти в комнату и присесть. Стул выдвинули из-под стола, и он сел на него посреди комнаты.

Девочка занималась с клеем и кисточкой и не обратила внимания на вошедшего. Она понравилась Волгину, и он стал наблюдать за ней. В её непосредственных движениях он почувствовал немые интонации и жесты, невольно обращённые к нему.

У девочки были по-домашнему распущены волосы. Волгин подумал о том, что он не спросил, можно ли — в ботинках, но решил, что этого не спрашивают, когда приходят по делу. И тут же, подумав об этом, вспомнил, о том, когда он был маленьким и то, как он относился к людям "с работы", которые приходили по делу к его отцу, в то время возглавлявшим местное жилуправление.

Он вспомнил, как однажды какой-то человек пришёл к ним домой и говорил с отцом о какой-то "аварии на участке". Он не раздевался

и не проходил в комнату. Его не приглашали за стол, хотя в это время семья ужинала. По скорому отец с ним договаривался, что-то улаживал, давал инструкции, и человек уходил. Волгин вспомнил, как он спросил мать, почему так. И она сказала: "Это — чужой дядька". И ему было жалко этого дядьку, потому что они сидели в тепле, за столом с едой, а он в это время выходил на улицу, поздно вечером, в дождь, один…

Как-то раз пришли знакомые, и мальчик спросил мать: "А среди них нет ли чужих?" Ему со смехом говорили: "Нет! Тут все — свои!" Отец выпивал с ними, о чём-то громко разговаривал в табачном дыму на кухне, смеялся.

Мальчик не любил "чужих дядек". И знакомые родителей ему тоже казались чужими, несмотря на то, что они подзывали его, давали конфету или, смеясь, трепали по голове. Настоящие же "чужие дядьки" вызывали у него неприятное сочувствие, и он всегда ждал, чтобы они поскорее ушли.

Девочка отложила пузырёк с клеем и стала промывать кисть в стакане с водой. Затем она выдвинула ящик письменного стола и вытащила коробку с акварельными красками.

Они были одни в комнате. И Волгину следовало бы спросить, как её зовут и чем она занята. Но существовала какая-то грань, которую ему никак не хотелось перешагивать. Хотя девочка и была ему симпатична, она оставалась чужим ребёнком из далёкого недоступного мира.

А девочка нарочно не замечала его, и от этого не было неудобно молчать и чувствовать себя здесь лишним. Наверное и он, когда был маленьким, делал всё так же, как этот ребёнок, следуя интуитивному чутью в своём непосредственном детском поведении.

Вопрос, по которому пришёл Волгин, разрешился телефонным звонком Николая Николаевича к начальнику. Молодой человек извинился за беспокойство и, уходя, спросил хозяев, как легче добраться до автобусной остановки. Анна Алексеевна долго и любезно разъясняла. Он говорил, что понял, благодарил, но она объясняла подробнее, как бы, радуясь оказать любезность. Она пригласила его даже подойти к кухонному окну, откуда всё было видно.

Волгин ещё раз поблагодарил и сам открыл замок на двери, на что Николай Николаевич сказал, что, да, он его правильно открывает. Наконец, он совсем попрощался, прикрыл за собою дверь и, когда там взялись за замок, отпустил ручку и пошёл к лифту.

Он снова остался один. Сделалось вновь легко и тоскливо. Хотелось поскорее домой. В темноте он надел перчатки, нащупал кнопку лифта и нажал.

Кнопка "запала" и выпрыгнула с жёстким щелчком, лишь когда прибыл лифт. Сам не зная зачем, он отметил это про себя и, когда вошёл в лифт, сразу же забыл о своём деловом визите, потому что понял: настало его время.

"Не думать легко"… — думал он на автобусной остановке. — "Ах! Как хочется ни о чём не думать!.."

"Дядька" ехал в автобусе. Потом он ехал на метро. Потом снова на автобусе. Потом пришёл домой. Потом сел за стол и начал что-то записывать.