Возвращение «Back»
Шрифт:
Она бесшумно вернулась. И, пока стелила, поймала себя на том, что делает это с каким-то особым умилением и даже ликованием, он и эти грязные тарелки, как это хорошо, «ты становишься совсем сентиментальной, девочка», сказала она себе.
Она заботливо заправила постель и, убедившись, что все правильно и на месте, на цыпочках вернулась к мойке. Он, как и в первый раз, ничего не слышал, погрузившись в эту тоскливую больничную тишину, где все уже давно привыкли говорить только полушепотом. И вдруг она его поцеловала, в затылок. Он подпрыгнул. Она сделала вид, что ничего не случилось.
— А ты, я смотрю, совсем не безнадежен.
Он обнял ее и, к счастью,
— Но Чарли, это же ужасно? — шептала она.
И нежность его, его забота согрели ее. И она оттаяла. И от этого мысли ее чудным образом вернулись к мистеру Гранту. А Чарли, теперь, когда она была покорна и тиха, почувствовал в своем сердце полное умиротворение и покой. И, как и ранее, хранил — не из холодного расчета, но по неведению души — свое обыкновенное молчание. Он просто не знал таких слов. Лишь бормотал, беззвучно шевеля губами, целуя уголки этих губ. Ей сделалось щекотно. Он почувствовал ее улыбку и невольно поцеловал сильнее. Мир опустел, оставив лишь завиток ее губ. Она отвернулась. И он легко, как бабочку, отпустил ее. Опыт подсказал ему быть осмотрительней.
Она хотела показать постель, но подумала, что сейчас не лучшее время и, отойдя на полшага, смотрела на него едва ли не мученическими газами.
— Ты ужасно хороший.
— Прошу меня простить, — сказал он.
Он просит прощения. Как же это на него похоже.
— За что?
Он молчал.
— Успокойся же. Все хорошо, поверь. Кстати, я там тебе постелила, — она взяла его за руку и повела за собой. — Пойдем, через секунду будешь у нас спать как убитый.
— Какая разница? — он шел за ней, словно зачарованный. — Я все равно никогда не сплю.
— А это еще что такое? После того, как я так старалась? И устроила тебе такую хорошую кроватку?
— Да. С тех пор как вернулся.
— Господи, тебе не кажется, что в этом доме уже достаточно одного больного?
Он молчал и больше ничего не понимал.
— Ну, давай по-хорошему, — сказала она, словно впервые отказывая малышу в варенье. — Мне все равно придется всю ночь бегать вверх-вниз по дому, так что я обязательно зайду, попозже, и поправлю тебе одеялко, договорились? А пока в кровать!
На лице его застыл большой вопросительный знак. Ей стало смешно.
— Глупый, ну что ты так испугался? А то вообще не приду.
Он смущенно засмеялся.
— А я бы на твоем месте легла на бочок и, как говорил мой Фил, баиньки. Боюсь, в эту ночь никому из нас не придется выспаться, так что марш под одеяло, пока есть время.
И оставила его.
И как прикажете это понимать? — думал он, расстегивая рубашку.
Когда, наконец, лег, ему было наплевать на все эти одеяла. Мысли его были только о ней. Он ждал ее шагов. Он научился их различать издалека. Вокруг была абсолютная тишина и какое-то неприятное, давящее ожидание, словно где-то за этой тишиной происходит что-то мерзкое, грязное, готовое в любую минуту просочиться из черной тьмы и расползтись липкой зеленой мутью. Он зажег свет, встал, приоткрыл дверь — так, чтобы она могла войти, не наделав шума. Он прислушался. Кругом тишина. Он вернулся в постель. Выключил свет. Закрыл глаза; потер веки, и перед ним расплылись красные и зеленые круги; они медленно вращались, постепенно тускнели, стали розовыми, и померкли совсем.
Но как, черт возьми, она придет со всем этим умиранием наверху? И тишина такая, что чихнуть нельзя, весь дом разбудишь. Он попробовал диванные пружины раз — другой — да, трижды. Они громко
Стояла мертвая тишина. Прошло время. Вдруг ему показалось, что по пружинам прокатился едва уловимый рокот, и в ту же секунду где-то высоко в небе прогремели далекие приглушенные раскаты. Вот они стали ближе, и вдруг все небо взорвалось могучим, оглушающим ревом. Самолеты. Они проплывали над землей грозными небесными сотнями, ревя моторами — рев за ревом — вой за воем — сотня за сотней — туда, — он слышал по звуку — где лежала страна, в которой он был когда-то заключен в неволе. Казалось, все бомбардировщики Англии, все до одного, разом поднялись в воздух, словно по команде, по тайному сигналу и, как шершни, слетелись на зов королевы в гудящий бесчисленный рой, и — на колючую проволоку. Он панически боялся шершней. Его затошнило. Он подошел к окну, опомнился, бросился выключить свет, вернулся к окну и потом долго глядел сквозь стекло на ясное ночное небо, освещенное белой молодой луной, где каждый бомбардировщик мигал с высоты красным — зеленым, красным — зеленым, и ничего, ничего, кроме этих огней, в мире не было. Земля, переливаясь в лунном свете, оделась в синий кембриджский и синий итонский, и Чарли вспомнил бесцветный серый лунный, лежащий на постели Дот. Он зажег папиросу, уже третью. И почувствовал, что стал замерзать.
И лишь только лег под одеяло, провалился в тревожный нехороший сон; и не вспоминал Нэнс.
Его разбудил звук. Он не сразу понял, и чувствовал один леденящий страх. Крик. Кто-то пробежал по коридору, в спальню мистера Гранта. Нэнс? И хлопнул дверью. Вот, снова тишина. И началось. Еще крик «Джеральд». Кричала миссис Грант, так громко, что за криком не слышно было слов. «Джеральд». «Джеральд». И еще пронзительней «Ты меня слышишь?». «Скажи, ты меня слышишь?». И затем вопли. «Джеральд». И жуткие рыданья. «Джеральд, дорогой, Отец, где ты?»; и раздирающее «Отец», и, наконец, «Вернись», и последняя, кульминационная точка. Но это — зная свой предел — он не впустил. Он выключил слух, закрыл уши, давя на них вспотевшими ладонями. Отдал себе приказ не вспоминать. И быть бесчувственным. Как покойник.
Он заставил себя сосредоточиться на предметах. Остаться за чертой. Взгляд его упал на кошку, она мирно спала, свернувшись в клубок, спала и ухом не вела. И тогда, от мысли, что это животное способно не замечать диких звериных криков, от которых он не мог скрыться, зажав изо всех сил уши, он испытал страх, поскольку чувства, которые ему нельзя было знать, восстали вновь, как только он увидел кошку, они вернулись, с шумом, с гвалтом, всей толпой, как по сигналу, из той ночной минуты во Франции. Но он вырвался. Он одолел. И когда смог опустить влажные от струящегося пота ладони, кругом стояла одна мертвая тишина.
Она все-таки пришла; наконец-то. Он издалека услыхал ее шаги. Странное чутье подсказало ему выключить свет. Он лежал в темноте и ждал.
Как только вошла, зажгла в комнате весь свет. Он сел на кровати.
— Он ушел, — торжественно объявила она. — Все кончено.
Она стояла перед ним такая гордая, серьезная и прекрасная.
— Я дала ей снотворного, — сказала она. На ней была красная ночная сорочка. Он молчал и не мог отвести от нее глаз. — Вот, выпей. Здесь немного виски.