Войны мафии
Шрифт:
— Che peccata, — простонал Капра. — Что за мир, а, дон Итало?
— Другого у нас нет. — Итало повесил трубку и повернулся к своему респектабельному визитеру. — Игги, я могу быть чем-нибудь тебе полезен?
— Днем я улетаю в Париж рейсом «Эр Франс». После вчерашнего мне не следует пренебрегать такой возможностью. Могу я попросить тебя, чтобы ты поручил кому-нибудь отвезти меня в аэропорт Кеннеди?
— Это одолжение, а не просьба. Человек, который сумел убрать Кохена в такой чистенькой, простой, заурядной автомобильной катастрофе и при этом не посадить мне ФБР на хвост, может рассчитывать На мою глубокую, сердечную благодарность и, по крайней
Он встал и обошел стол, протягивая руки к высокому Игги Зетцу. Друзья крепко обнялись.
— Что за мир, а, как сказал Ренцо Капра. Но, Игги, настоящие друзья — те, кто умеет помнить. Настоящие друзья, как ты, и настоящие родные, как Кевин.
Можно было догадаться, что никто не захочет спиртного до ленча. Поэтому, когда вошел корабельный стюард с подносом, Шан Лао нетерпеливо отмахнулся от него. Шан и люди с континента внимательно смотрели на стюарда, выходившего из комнаты. Лорд Мэйс остро почувствовал его отсутствие. Только они двое относились здесь к белой расе. Приходит время, когда человек до смерти устает видеть одних азиатов.
Мэйс исподтишка рассматривал троих из Бейджина. Самому молодому было лет пятьдесят. То, что он — самый амбициозный из троих, легко было заметить даже европейскому подручному Шана. Тот, кто на вид самый бесстрастный, наверняка тайно жаждет больше всех.
Раздражающая ситуация. Мэйс всего второй раз в жизни присутствовал на встрече такой высокой степени секретности. И возможна эта встреча была только благодаря его старым знакомствам. А эти идолы теряют драгоценное время, позируя с каменным видом... Если б он хотя бы понимал их грязный жаргон! Но за десятилетия, прожитые на Востоке, он овладел только минимумом выражений — необходимым, чтобы сделать заказ в ресторане или опиумном притоне. Ладно, но ведь проклятые азиаты в совершенстве владеют английским, по крайней мере, Шан и тот, которому под пятьдесят!
По одному из удивительных стечений обстоятельств, которое позже встревожило Мэйса, старший из посланцев Бейджина — ему было где-то под восемьдесят — вдруг перешел на английский, словно прочитав его мысли.
— Позволю обратить ваше внимание на обострение ситуации с Палаваном. Возможно, ваш признанный соратник, достопочтенный лорд Мэйс?.. — И старик вопросительно посмотрел на Мэйса.
— О да, конечно. — Англичанин вскочил, осчастливленный возможностью заговорить.
— Мы ни на минуту не забываем, что наше производство сопряжено с риском. Обычно — в силу технических причин. Иногда — в связи с небрежностью рабочих. Но работы продолжаются. Потерь нет, нет спада, производственные линии полностью отлажены.
— Мы находим положение тревожным, — произнес самый молодой без тени тревоги в голосе. — Как мог при такой высокой степени секретности на территорию проникнуть диверсант?
Мэйс почувствовал, как пот сочится под давящим воротничком белой сорочки.
— Диверсант — не вполне точное слово, уверяю вас. Этот человек прибыл с полномочиями наблюдателя по поводу... э... другого производства.
Он стрельнул взглядом на бесстрастное лицо Шана.
— Лорд Мэйс упомянул о наших фармацевтических линиях, — гладко ввернул Шан. — Короче говоря, вышеупомянутый инцидент не имеет к вам отношения. — И он снова перешел на китайский.
Мэйс снова сел и начал прислушиваться, не в состоянии разобрать ни слова. Проклятые изворотливые узкоглазые ублюдки. Пятидесятилетний перебил Шана.
Мэйсу показалось,
Кожу под воротником снова стянуло. Не от жары — кондиционированный воздух! — от внезапного приступа страха. У лорда Хьюго все в порядке со слухом. Он с первого раза выловил самое важное.
Мэйс давно узнал, как Шан ухитрился обеспечить китайцам твердую валюту, — он снабжал их запрещенным химическим оружием, а они в свою очередь перепродавали его любому, кто платил настоящими деньгами, а не юанями. Только правительство может проделывать такие вещи и выходить сухим из воды. Так что не это потрясло Мэйса.
Слово, которое он подслушал, было «anthrax» [74] .
Глава 49
Осень — чудесное, прохладное время года для горных деревушек Сицилии. Но в этом году осень принесла в Корлеоне ливни, каких не могли припомнить даже старожилы. Целыми днями под беспрерывным дождем нагруженные штабелями коробок шестиколесные подводы скользили по грязи и увязали в глине.
74
Сибирская язва.
Все знали, что бизнес дона Лукки Чертомы и двух его компаньонов сменил вывеску. Но никто не знал, что изменится и штаб-квартира. Все перевозилось — столы, шкафы, телефонные аппараты.
Корлеоне предстояло потерять свою индустрию, а местным жителям — возвратиться к коровам, козам и овцам. Вовлеченное — не без сопротивления! — в жизнь конца двадцатого столетия, в самую гущу, суть, костный мозг передовой технологии, население деревушки лишалось всех преимуществ этого уже пережитого потрясения. Все, имевшие работу, ее лишились. Вокруг нового босса крутились незнакомцы с еще более разбойничьими рожами.
Пухлая большеглазая женщина из бара на площади — ставшего станцией отправления дона Лукки в вечность — пользовалась репутацией исключительно осведомленной особы, поскольку имела возможность подслушивать разговоры Молло и его парней.
— Ни одного из Корлеоне! — воскликнула она, всплеснув руками, отчего свойственный ей аромат расползался все дальше. — Даже не сицилийцы! Сплошные иностранцы.
— Откуда они, эти иностранцы? — спрашивали крестьяне.
— Из Калабрии! — отвечала она негодующе. Калабрия — соседняя с Сицилией провинция Италии, отделенная только Мессиной, — имела собственную мафию, на местном диалекте называвшуюся «ндрангетта». Молло не возражал против распространения таких сплетен по Корлеоне.
Женщина из бара была права: бандитские рожи новых мафиози принадлежали калабрийцам, землякам и родичам жены Молло, уроженцам некогда огромного греческого города Локри. Измельчавший городок носил по-прежнему гордое греческое имя, но теперь это было просто грязное бандитское логово. Локрийская ндрангетта не могла быть предметом особой гордости — грязная шайка террористов и вымогателей, под видом охраны обиравших местных торговцев.
Молло держал при себе свои планы насчет виноградников, унаследованных от дона Лукки. Для южноитальянцев правительство в Риме — просто дойная корова, которую нужно потеребить за вымя, приговаривая «агротуризм», и сразу в подойник посыплются миллиарды лир — на развитие, на устройство и прочие начинания.