Война
Шрифт:
Мы повернули назад, зашагали напрямик через поле, и уже вскоре увидели наш березовый лес.
Занималась заря. Перед блиндажом Хартенштейна стояли человек десять с двумя тяжелыми пулеметами.
Навстречу бежал взбудораженный Израель.
— Господин лейтенант выслал тебе целый взвод пулеметчиков, велел передать привет и сказать, что НЗ можно съесть.
— Да где же я всех размещу? У нас только один свободный блиндаж. Но в нем двое убитых.
— Мы их выкинем, — сказал сержант — начальник пулеметчиков.
— Господин
— Здравствуй, Ренн! — сказал Ламм и подал мне руку. — Я должен срочно поговорить с тобой и сержантом Шацем.
Он повел нас вперед и стал осматривать местность, которая теперь начала вырисовываться в предрассветной мгле. Мы находились на небольшом возвышении в середине низины. Справа — широкая гора с двумя плоскими вершинами. Они отливали удивительным бело-голубым светом.
— Это Белая гора, за которую уже несколько дней ведется бой. Опасность подстерегает вас и оттуда, и с их переднего края. Ваше расположение хорошее, но оно подобно одинокому острову. Это самое уязвимое место во всей дивизии. Достаточно ли уверенно ты чувствуешь себя здесь?
— Да, у меня три отделения, два тяжелых и пять легких пулеметов. На легкие пулеметы я выделил троих.
— Тебе, выходит, не хватает пулеметчиков?
— Да, всего только четверо. Но может быть, сержант поможет обучить остальных основным приемам стрельбы?
Ламм посмотрел на меня, что-то прикидывая.
— Сержант Шац, возьмите и наши пулеметы и выставьте своих часовых! Хотя вы и старше по службе, но во время боя будете подчиняться унтер-офицеру Ренну.
Он ушел вместе со своим связным.
Совсем рассвело. Я вошел в блиндаж. Израель вскрыл банку говяжьих консервов для нас двоих и разогревал ее в котелке над горящим сухим спиртом. Мы накрошили туда сухарей, они размокли, и мы поели.
Израель был скрипичным мастером; у него блестящие, карие глаза. Вольф — степенный, молчаливый, с туповатыми голубыми, воловьими глазами, но отнюдь не глупый — был рабочим. Он обычно сидел в углу, слушал живую болтовню Израеля и время от времени вставлял что-нибудь весомое. Ему едва сравнялось девятнадцать лет; он был высокий, стройный и очень следил за своим мундиром и руками.
Мы легли спать.
Я проснулся около полудня. Очень хотелось есть. Вообще-то сегодня был день моего рождения.
— Послушай, — обратился я к Хартенштейну, — не могли бы мы послать патруль туда, где вы вчера нашли сухари?
— Можно послать Кеттнера и еще кого-нибудь. Он очень ловок — особенно при ловле вшей: только сунет руку под мундир и готово — поймал.
Сидевший рядом Кеттнер рассмеялся:
— Да, это как раз по мне! Только лучше я пойду один.
Я вышел и осмотрелся. Блиндаж с развороченным накатом был скорее всего взорванным складом боеприпасов. Разбросанные повсюду на большом расстоянии
— Знаешь, где расположены наши посты сторожевого охранения? — спросил я его.
— Нет. — Он с испугом посмотрел на меня. Казалось, он еще не пришел в себя после вчерашнего ураганного огня.
— Видишь там, слева, место, куда попал снаряд? Там находится командир роты с остальными двумя взводами. Дальше — большой разрыв до нашего расположения, а там, справа позади нас, — следующая сторожевая застава соседней дивизии.
Сказал и сам испугался. Если французы пойдут здесь в атаку по широкой дуге, эту атаку придется отражать нам одним. В этом случае один часовой не сможет одновременно и стрелять, и подавать сигнал тревоги. Нужно выставить еще пост тревоги.
Я пошел дальше направо. В следующем орудийном окопе стоял только один тяжелый пулемет и около него один часовой. А ведь здесь разместилось тридцать пять человек в двух блиндажах. Я пошел в блиндаж Зендига, в котором кроме него лежали пулеметчики.
— Почему там, наверху, нет ни одного из ваших пулеметчиков?
— Нам никто ничего не сказал.
— Разве здесь не было сержанта Шаца, и он не указал вам ваши места?
Они тупо уставились на меня. Меня разобрала злость.
— Зендиг, поставь еще часового тут же наверху для подъема по тревоге в обоих блиндажах. Всем нам нужно попытаться, пока все тихо, получить инструктаж по обращению с пулеметом. Для чего, собственно, они нам даны?
— А как сегодня будет с питанием? Мы уже три дня ничего толком не получали, а НЗ съеден.
— Я уже послал людей. Скажу вам, когда что-нибудь получу.
С грохотом разорвался снаряд.
— Опять наяривает, сволочь! — выругался Зендиг.
Я вышел из блиндажа. Снаряд разорвался недалеко от сторожевого охранения. Там еще не рассеялся дым.
Что сказать Шацу? Придется с ним крупно поговорить.
Я пошел в следующий блиндаж. Шац играл в скат с двумя пулеметчиками.
— Вы, кажется, еще не сказали моим пулеметчикам, что они в вашем подчинении?
Он поглядел на меня искоса — высокомерно и в то же время трусливо:
— Нам нужно обсудить наши действия, — сказал я. — Как вы думаете, куда следует поставить легкие пулеметы на случай нападения?
— Тут же наверху, — ответил он равнодушно и дал карту.
— Что? Все пять пулеметов на полосе шириной в неполных шесть метров? — Я почувствовал, что бледнею от злости.
— Ну, если хотите, можете поставить их еще куда-нибудь.
Я не нашелся, что ему ответить. Что мне оставалось делать? Идти и приказывать так, как я считаю нужным? Но что тогда скажет Ламм?