Война
Шрифт:
Командир взвода, стоя позади нас, смотрел поверх наших голов вдаль:
— Вот места для поэта!
Я поглядел на него с удивлением. Это был большой, сильный человек, еще не старый. Сегодня он казался усталым, лицо пошло красными пятнами. Он с тоской смотрел вдаль. Над степью стояло марево.
— Мне что-то неможется, — сказал он.
— Что с вами, господин фельдфебель?
— Не переношу переходов.
Он лег на пол, вид у него был совсем измученный. Меня удивило, что этот сильный малый, хороший гимнаст и бегун, не переносит
Хензель потянул меня за рукав, и мы вышли из дома. Мы, прошли немного в глубь равнины и сели на припеке на небольшой пригорок.
— Куда вы запропастились? — к нам бежал Вейкерт. — Подан сигнал подъема по тревоге. Только что прибыло несколько человек с передовой — говорят, там дела плохи. Французы прорвали оборону и проникли глубоко в наши позиции.
Мы миновали равнину и добрались до жидкого перелеска. Впереди не прекращалась канонада. По небу неслись серые облака. Пронизывающий ветер налетал порывами. Мы свернули с дороги в худосочный сосновый лес. Разбили там на ночь палатки и легли спать. Ветер усилился. Я лежал возле щели между двумя скрепленными плащ-палатками. Сквозь щель свистел ветер и время от времени заносил в палатку капли дождя вперемешку с хлопьями снега. Мы лежали, плотно прижавшись друг к другу, и все-таки мерзли… Двинут ли нас завтра на передовую?
Утром, окоченевшие, выползли мы из палаток. От полевой кухни валил Пар и смешивался с клочьями тумана. Привязанные к соснам лошади беспокойно перебирали ногами.
Кофе лишь самую малость согрел нас. Впереди гремели пушки. Мы чувствовали себя на удивление весело, снова забрались в палатки, немного поболтали, но от усталости скоро примолкли и уснули.
— Снять палатки! Приготовиться к выступлению!
Мы быстро сняли палатки, пристегнули их, мокрые, к ранцам. Все стояли, съежившись, руки в карманах. Крупными хлопьями падал снег.
— Смотри, Альбин, сейчас начнется! — сказал кто-то.
Но никто не засмеялся.
— Ну и решето же из тебя сделают!
Трое, прижавшись друг к другу спинами, присели и снова встали.
— Может, перекинемся в картишки, Макс? Снежок — прямо благодать.
Нашлись и такие, что, усевшись на поваленное дерево, принялись играть растрепанными картами. На карты падали хлопья снега.
Другие сложили из хвороста костер. Плотный, белый дым тонул в снежной пурге. Впереди неумолчно гремела, перекатывалась канонада. У одного из костров пели.
Текли часы. Снег прекратился.
К вечеру мы снялись с места. Зачем понадобилось сворачивать палатки и шесть часов торчать тут — этого не понимал никто.
Вступили в поросшую лесом долину и зашагали дальше вниз по ручью. Долина расширилась. Лес отступил. Справа показалась большая деревня. По длинному деревянному мосту мы перешли через заболоченный ручей.
Сс-шш! — просвистело и — бах! — рядом с мостом в болото.
Быть может, этой ночью мы сменим тех, кто впереди.
Перед нами высились
Вошли в высокий сосновый лес.
— Разбить палатки!
Уже смеркалось. Принялись соскребать ногами мокрый снег с желтых листьев на земле.
Мое отделение вместе со вторым установило одну широкую, низкую палатку, оставшиеся же плащ-палатки мы расстелили внутри и забрались под этот кров. Покачивались, поскрипывая, деревья. На палатку, с легким шуршаньем, валил хлопьями снег. Временами в опавшую листву с деревьев падали капли. Издалека долетали и другие звуки — скрип колес на дороге и разрывы снарядов — то ближе, то дальше.
Рамм! — взорвалось вблизи. Рамм! — дальше, справа. Посыпались осколки.
— Сволочи! Мне угодило в спину! — выругался Вейкерт.
— Нет ли у кого-нибудь гинденбургской горелки?
У тощего Бранда была горелка в кармане, и он зажег фитиль. Осколок задел Вейкерта рикошетом в спину, но царапина почти не кровоточила, и перевязки не потребовалось.
— Да, с этим в тыл не отправят, — сказал он. — Но дырку в мундире я все-таки заработал. Он снова натянул мундир и лег спать. Мы погасили свет.
Рамм! — это где-то тут, впереди.
Потом, после паузы, снова — рамм! — немного сбоку.
Меня потянуло ко сну. Еще раза два я слышал разрывы.
Врамм! — в палатке произошло движение.
— Что случилось?
— Зажгите свет!
— Дьявол! — ругался кто-то и стонал.
Вспыхнул огонек спички. Все оглянулись.
— Что с тобой, Альбин?
— В ногу угодило. Ну же, разрежьте сапог!
Один лежал, не обращая ни на что внимания, и только подергивал правой ногой. Его ранило в голову, и он уже ничего не сознавал. Хензель побежал за санитарами.
Утром мы остались в палатках, так как снаружи был ледяной холод, а полевая кухня еще не пришла. Артиллерийские залпы раскатывались, не прекращаясь. «Сегодня мы, похоже, и вправду выйдем на передовую», — подумал я. Мне стало не по себе.
Вечером ранило несколько человек из четвертого взвода. Когда унтер-офицер санитарной службы делал им перевязку, его тоже ранило осколком в ногу. Он, ковыляя, подошел к Ламму. Тот спокойно стоял, скрестив руки на груди. Унтер-офицер сказал с добродушной усмешкой в глазах:
— Теперь уж и меня самого, господин лейтенант, — в ногу!
Я невольно тоже улыбнулся.
Часам к шести вечера по заболоченному лугу к нам прибыла запряженная четверкой полевая кухня без первой повозки. Откинули крышку.
— Пищу получать!
Мы выстроились в длинную очередь.
Я уже наполнил котелок, когда появился связной:
— Приказ из батальона: роте выступать немедленно — вот в этом направлении!
— Закрыть котел! — распорядился Ламм.
— Но пища же не сохранится до завтра, господин лейтенант! — сказал один из поваров. — Нам придется все вылить!