Война миров
Шрифт:
— Спасибо, майор Берг, — кивнул Павлов. — Капитан Флинн, вы слышали? И какого черта до сих пор торчите на месте?
Я опустилась на колени рядом с Энрике. Он скосил глаза, зачем-то попытался поднять голову, отчего кровь пошла сильнее. Он заметил это, дернулся, задышал глубоко и сильно, пытаясь одновременно что-то сказать.
Люди странно реагируют на вид собственной крови. Большинство при виде глубокой раны впадает в панику. Собственное мясо, не прикрытое кожей, вызывает у них такое отвращение, что они пытаются убежать от него. Боль от ран не такая уж сильная, к тому же пик ее приходится на момент повреждения, а затем человек не чувствует почти ничего — до того периода, когда начнется нагноение
Конечно, не все таковы. Многие совершенно равнодушны к ранам. В древности безразличие к крови и открытому мясу считалось одним из необходимых достоинств воина. В наши дни на некоторые военные факультеты отбирают только таких людей. В частности, на факультет тактической разведки в Мадриде. Разрез над коленом, сделанный на испытательных тестах, потом заживляют так, что шрама не остается. У меня тоже не осталось. Август и Макс прошли бы тест с блеском — Макс с шуточками-прибауточками, а Август раздраженно поглядывал бы на часы, поскольку вечером собирался проведать знакомого коллекционера красных машинок, а с этими тестами рисковал опоздать. А вот Энрике провалился бы. Я с горечью следила за тем, как он вздрагивал всякий раз, едва его блуждающий взгляд задевал за нечто красное, жирно блестящее, манившее к себе всех окрестных мух, комаров и прочих мелких кровососов.
Я обнажила рану и скрипнула зубами.
— Полковник, — позвала я через плечо. Павлов тут же подошел. — Я хочу, чтобы вы это видели. И я хочу, чтобы вы были свидетелем: если этот человек умрет, то его убийца — ваш подчиненный. Попади он к врачу четверть часа назад — он бы выжил. А через четверть часа, когда за ним наконец-то прилетят, он скончается от массивной кровопотери.
Павлов промолчал. Он видел то же самое, что и я. Радха не только оглохла, похоже, она и слепнуть начала. Пуля прошла выше сердца и даже аорту, по всей видимости, лишь задела. Этот вывод я делала потому, что с перебитой аортой не живут столько, сколько уже протянул Энрике.
— Полковник, вы же мужчина, — хрипло произнес Энрике. Каждое слово отзывалось новой порцией крови, вытекавшей изо рта. Он закашлялся, и Павлову пришлось помогать мне, когда я прижимала Энрике к земле, не давая ему шевелиться. — Может быть, мне осталось несколько минут.
— Я понимаю, доктор Вальдес.
Он отошел и махнул рукой. По его знаку попятились все, оставляя вокруг нас свободное пространство.
— Энрике, не вздумай говорить, — прошипела я. — У тебя все еще есть шанс. — Я быстро затампонировала рану и наложила поверх асептическую салфетку. — Подумай о жене и детях. Они живы. И тебе есть ради чего жить.
— Долорес, — прошептал он еле слышно. Глаза его закрылись. — Я люблю тебя. Всегда любил. Мария, Амелия — подруги. Я дорожу ими. Они славные. Но не ты.
Слова застряли у меня в горле. Я никогда не забуду, как умирал Сэнди. И какие обещания я тогда давала, лишь бы у него появился стимул жить. Я знала, прекрасно знала, что именно должна сказать сейчас. Это был бы лишний шанс для Энрике. Что мы знаем о возможностях нашего мозга? А ведь никто не отрицает, что несколько минут можно выиграть даже у смерти — если мозг хочет бороться.
Но я не могла заставить себя произнести эти самые нужные для нег о слова.
— Не обещай ничего. Я хочу, чтобы ты выжила. Чтобы была счастлива. Пусть без меня. Это… это смысл жизни. Моей. Вечная жизнь есть, я верю. Долорес? Не уходи. Подожди. Я хочу, чтобы у меня был шанс. Помогать тебе… оттуда. Долорес… Офелия… Ты же христианка? Я… я каюсь. Погоди,
Он замолчал и застыл. Я решила, что он потерял сознание, но тут он тем же шепотом, но старательно проговаривая каждое слово, начал читать Символ Веры.
В воздухе зашумели вертолеты с красными крестами на бортах. Я подняла голову. Солнце светило пронзительно, слепяще ярко, отчего весь мир приобрел неживую четкость, и взгляд выхватывал не сценки, а застывшие кадры. Павлов, хмурый, спокойный, словно рыцарь-противник из книжного Средневековья: врагу надо дать помолиться перед смертью. Набычившийся капитан Флинн: этому не поможет ничто, даже заучивание наизусть всех мыслимых этических кодексов — он их запомнит, но станет с их помощью искать пороки у других, поскольку себя, по умолчанию, считает совершенством. Нет в нем душевного благородства. Скотина двуногая, самовлюбленная и непрошибаемая. Любое указание на его недостатки он воспринимает как нападение, причем нападение подлое и несправедливое, непременно из зависти к нему, такому правильному. Мария, уже не белая, а серая — черные глаза потухли, в них поселилось горе. Она еще не знает, что муж обречен. Но понимает, что именно он сказал мне. И у нее-то душевного благородства на четверых хватит. Она смирилась и готовится пожертвовать собой ради нашего счастья. Ради мужа, которого она любит, ради меня, которой она восхищается. Ей, пожалуй, скажу полуправду. Не заслужила она той боли, какую причинит вся правда. Тем более что Энрике действительно обречен, шансы чрезвычайно малы, и даже если выживет — будет вести себя так, словно не признавался мне в любви. Потому что действительно ценит и уважает свою жену.
Веста и Радха, плечом к плечу, обе в наручниках, обе с одинаково недоумевающими лицами и горечью во взглядах. Веста, хотелось мне сказать, мы все — заложники Павлова. Так вышло. Так должно было выйти. Он был самым старшим в нашей эльдорадской группе — и остался непревзойденным. Рано или поздно должно было случиться, что он осознает это свое старшинство — и начнет принимать решения за всех.
А Радхе мне хотелось залепить в глаз. И побольнее. Какая досада, что я не догадалась сделать это там, на склоне. Кто другой побрезговал бы марать руки, а я разведчик, я не брезгливая.
Вертолеты садились на площадку, с которой солдаты Флинна весьма бесцеремонно согнали немногочисленных зевак. Это ж до какой степени обнаглели кукловоды-заговорщики, если даже не стесняются слухов, которые поползут непременно… Они ведь даже шоссе не перекрыли. А зачем? Завтра они надеются взять власть над миром. И сегодняшние слухи им уже нисколько не повредят.
Врачи, озабоченные, деловитые… Тело сеньоры Вальдес быстро и грубо упаковали в черный пакет. С головой. К Энрике подтащили носилки, положили их на землю, доктор склонился над раной, коротко и хлестко приказал что-то ассистенту, тот побежал к вертолету — бегом понесся! — значит, надеются спасти… Врач что-то уверенно говорил Энрике, для убедительности ритмично похлопывая его по плечу ладонью. У Энрике шевелились губы, и я видела, что он не слышит врача — он дочитывает Символ Веры, ему важно было успеть.
Он уже распланировал свою загробную вечность. Он знал, чем займется сразу после того, как солнце навсегда погаснет для него и душа освободится от телесного гнета.
Я поднялась с колен и подошла к Марии. Она смотрела затравленно — то на меня, то, через мое плечо, на лимузин, из которого вторая бригада врачей вынимала ее детей.
— Мария, у них шок, им сейчас будет лучше оказаться под присмотром медиков.
К ней самой врачи не спешили. И у меня закрались нехорошие подозрения. Ну, Дима Павлов…