Война амазонок
Шрифт:
– А если его высочество станет колебаться по своей привычке?
– У нас готовы полки.
– Он не станет колебаться; на этот раз я ручаюсь за него.
– Но это еще не все: вы должны помочь нам уговорить господина Мартино.
– Что такое? – спросил он.
– Любезный Арман, – сказала советница, взяв его за руку, – парламент вынес приговор Мазарини – под страхом смертной казни оставить Францию. Но этого мало. Парламенту следует принять меры более действенные. Должно объявить кардинала мятежником и оценить его голову.
– Разумеется,
– Мы и не сомневаемся, но надо же кому-нибудь, за отсутствием Брусселя, взять на себя труд предложить это…
– Вот мы и рассчитываем на вас, – подхватила герцогиня Лонгвилль.
– Как! На меня?
– Вы представите все аргументы и произнесете красноречивое заключение.
– Но как же это можно?…
– Не только можно, но и должно.
– Вы ничего не понимаете! – воскликнул советник. – Я член верховного судилища, я друг законов, моя обязанность изучать науку права и верного суждения. Вам всем известно, что не мое дело вмешиваться в политику.
– Тем лучше.
– Я – фрондер и не скрываю того, что душевно радуюсь изгнанию Мазарини, который нанес много оскорблений достоинству судебного управления, насадив в самый центр его свою креатуру. Но из этого еще не следует, что я должен становиться во главе партии, как это сделал наш бедный Брус-сель.
– И не становитесь. Это слишком тяжелая обязанность для вас! – воскликнула хорошенькая советница, весело засмеявшись.
– Вы ошибаетесь, милая моя, – сказал муж. – Понуждаемый принудительными мерами, Бруссель сделался на минуту начальником оппозиции двору; но эта честь досталась ему только силой его ревностного желания защитить народ от новых налогов. Я же пришел бы в отчаяние, если бы меня, против моего желания, провозгласили начальником мятежа.
– Друг мой, вы это сделаете из любви ко мне, – сказала госпожа Мартино, взяв его за руку.
– Из дружеской преданности нам, – умоляли принцессы.
– Вы сами не захотите, чтобы всюду заговорили о том, что у советника Мартино недостало мужества для защиты законного дела. И это в то время, когда глаза целого Парижа обращены на него.
– Как это? И почему целого Парижа?
– Да, целого Парижа. На вас возлагают надежды, ваше имя провозглашается в толпах, вас призывают на парижских рынках.
– Господи! Да что же это такое?
– Сами видите, отступать теперь поздно.
– Бруссель тоже не мог отступить, а что из этого вышло?
– Его заключение в Бастилию? Но сейчас совсем другое дело: Парижем управляют его высочество герцог Орлеанский и герцог Бофор. Бастилия в наших руках.
– Вы этого хотите непременно?
– Ну, я так и знала, он наш! – сказала Генриетта, обнимая мужа.
– Генриетта, если ты видела меня до сих пор другом тишины, науки и уединения, так это потому, что все мои надежды и мысли покоились на тебе; заботы о других делах могли отвлечь меня от тебя.
– Это
– Сегодня нет заседания.
– Парламент созван по случаю чрезвычайно важных обстоятельств, в настоящую минуту собрались уже все его члены, недостает только вас.
– О! Женщины! Женщины! – воскликнул Мартино, подняв руки к небу.
– Одевайтесь же, карета готова.
– Она все предвидела!
– Да не забудьте воткнуть в шляпу вот эту вещь, – сказала герцогиня Монпансье, всунув ему в руку пучок соломы, который вынула из шляпы Жана д’Эра, наполненной такими пучками.
– Это что такое?
– Это символ единения верных.
Советника провожали до ворот обе дамы, не переставая убеждать действовать энергично.
– Мне трудно только решиться, а раз взявшись за дело, я не знаю колебаний, – сказал он.
– Нам тоже надо отправляться, – заметила принцесса, – нельзя терять и минуты, если мы хотим содействовать решению парламента. Рынки поставлены на ноги, студенты спускаются с Сент-Женевьевской горы, Бофор ждет их на Гревской площади. Недостает только Сент-Антуанского предместья.
– Понимаю. И готова, – сказала Генриетта.
– Весь Париж должен быть с пучком соломы на головах. Все, кто может держать оружие, должны готовиться пойти навстречу войскам, которые Мазарини высылает против нас.
– В случае победы нашей стороны, что мы будем делать с Мазарини? – спросила Генриетта.
– Колесовать его на Гревской площади! – воскликнула принцесса восторженно.
Глава 7. Любовь болтлива, ненависть бдительна
В ту минуту, когда Мансо, закутавшись в плащ, в сопровождении толпы друзей спускался с крыльца ратуши, на Гревскую площадь въехала телега, нагруженная соломой.
– Смотрите-ка, друзья, – сказал Мансо, – тут соломы довольно, чтобы весь Париж нарядить. Вперед! Берите воз приступом.
Вмиг все снопы были схвачены и пошли по рукам: кто раздергивал, кто тормошил их.
Крики хозяина разграбленного воза возбуждали только общий смех. Да и Ренэ, узнав его, отошел в сторону и смеялся от души вместе с другими.
Мансо тоже узнал хозяина воза, не обращая внимания на его отчаянные крики, спешил дружески пожать ему руку.
– Здравствуй, Томас, – сказал он.
– Э! Да это никак ты, Жак? Разве ты не в Шарантоне?
– Сейчас оттуда и совершенно здоров, заверяю тебя.
– Тем лучше. Но признаюсь, лучше было бы еще посидеть в Шарантоне, чем помогать этим разбойникам разорять меня; ведь я заметил, что ты первым бросился разгружать мой воз.
– Справедливость требует, чтобы мазаринисты расплачивались за разбитые горшки. Будь ты с нами, не орать бы тебе теперь во все горло.
– И тогда бы орал.
– Ну-ка поверни свои оглобли да поспеши домой предупредить наших баб, что я возвращаюсь. Как бы не напугать их.