Воробьиная туча

Масуока Такаши

Он вскинул руку, предупреждая уже готовый сорваться с губ Сэйки ответ.

— Я физически изучил ее с четырех сторон времени и пространства. И могу заверить, что она вне всяких подозрений.

— Господин! — с упреком произнес Сэйки. — Не надо так шутить! Вам может грозить смертельная опасность!

— С чего ты взял, что я шучу? До тебя ведь доходили слухи — о том, что мне достаточно прикоснуться к человеку, чтоб узнать его судьбу.

По тому, как Кудо и Сэйки переглянулись, Гэндзи понял, что эти слухи и вправду до них доходили. Князь последний раз недовольно взглянул в зеркало, развернулся и вышел из комнаты.

Советники двинулись

следом за Гэндзи, по коридору и во двор. Там молодого князя уже ожидали две дюжины самураев, паланкин и четверо носильщиков. Домочадцы и прислуга выстроились у ворот, чтоб поклониться князю, когда он будет отъезжать. И точно так же они будут встречать его при возвращении. Чудовищная и напрасная трата человеческой энергии. Место, куда желал попасть Гэндзи, находилось всего лишь в нескольких сотнях ярдов от дворца. Он вернется через считанные минуты. Однако же закостеневший древний этикет требовал, чтоб отъезд и приезд князя всегда сопровождался подобными церемониями.

Князь повернулся к Сэйки.

— Неудивительно, что Япония настолько отстала от чужеземцев. У них наука и промышленность. Они производят пушки, пароходы и железные дороги. У нас же — лишь изобилие бессмысленных церемоний. Мы производим одни лишь поклоны — поясные, земные и множество иных.

Сэйки в замешательстве уставился на своего князя.

— Господин?

— Я мог бы оседлать коня, самому съездить куда нужно, и вернуться обратно — и успел бы обернуться быстрее, чем эта бестолковая толпа соберется здесь.

Господин! — Сэйки и Кудо дружно рухнули на колени.

Умоляю вас, не надо так делать! — воскликнул Сэйки.

— У вас есть враги и среди сторонников сёгуна, и среди его противников, — поддержал его Кудо. — Выезжать без свиты — это равносильно самоубийству.

Гэндзи жестом велел им встать.

— Я сказал, "мог бы", а не "сделаю".

Он вздохнул, сошел по ступеням и надел сандалии, заботливо поставленные у лестницы. Сделав пять шагов, Гэндзи очутился у паланкина (носильщики подняли паланкин на три фута, чтоб князю легче было усесться), извлек из-за пояса мечи (которые сунул туда минутой раньше), положил их в паланкин, снял сандалии (слуга, ведающий сандалиями, с поклоном подобрал их и уложил в специальный отсек в паланкине) и, наконец, уселся. Взглянув на Сэйки, Гэндзи поинтересовался:

— Теперь ты понял, что я имел в виду, говоря о бессмысленных церемониях?

Сэйки поклонился.

— Нет, господин, не понял. Моя вина. Я постараюсь понять.

У Гэндзи вырвался раздраженный вздох.

— Отправимся же, наконец, пока солнце не село!

— Господин снова изволит шутить, — сказал Сэйки. — Солнце лишь недавно встало.

Он шагнул вперед, поклонился и закрыл дверцу паланкина. Носильщики встали. Процессия двинулась.

Сквозь переднее окошко Гэндзи видны были восемь самураев, идущих в колонну по два. Если бы князь дал себе труд обернуться, то увидел бы еще двенадцать. Двое шли слева от паланкина, и двое, включая самого Сэйки, справа. Двадцать четыре человека — двадцать восемь, если считать носильщиков, — готовы были в любой момент отдать за него жизнь. Всякое действие любого князя, сколь угодно светское и незначительное, всегда сопровождалось подобной самоотверженностью слуг. В этом было чересчур много от драмы. Неудивительно, что прошлое Японии столь кроваво, а будущее несет с собой такие опасности.

Но тут Гэндзи заметил среди склоненных голов домочадцев искусную прическу.

Те самые волосы, что так недавно украшали его подушку — блестящие и темные, словно сама ночь, сошедшая на землю. Гэндзи никогда еще не видел на Хэйко этого кимоно. Он знал, что девушка надела его лишь затем, чтоб пожелать ему счастливого пути. Темно-синяя ткань была украшена завитками морской пены, а меж этими завитками были разбросаны розовые розы. На белоснежном нижнем кимоно был выткан точно такой же узор, белым по белому: белые рози среди белой пены белого моря. Это было очаровательно и чрезвычайно опасно, поскольку вызывало целый букет воспоминаний и чувств. Розы Хэйко относились к той разновидности, которую иногда именовали "Американской красавицей". А самые неистовые самураи реакционных кланов (они заносчиво именовали себя "людьми добродетели" — как будто никто, кроме них, добродетелью не обладал) воспринимали все, идущее извне, как личное оскорбление. И кому-нибудь из них вполне могло бы прийти в голову убить девушку за один лишь этот узор на ее кимоно. И единственной защитой Хэйко было ее мужество, ее слава и ее невероятная красота.

— Стойте, — велел Гэндзи.

— Стой! — тут же выкрикнул Сэйки. Головная часть отряда уже прошла сквозь ворота и теперь остановилась на улице. Паланкин Гэндзи оказался посреди ворот. Прочие самураи по-прежнему находились позади, во дворе. Сэйки недовольно нахмурился. — Господин, подобное положение чрезвычайно опасно в случае засады. Мы лишены сейчас и защиты изнутри, и свободы передвижения наружу.

Гэндзи открыл дверцу паланкина.

— Я совершенно уверен, что ты способен защитить меня в любых обстоятельствах.

Хэйко, подобно всем прочим, продолжала стоять, согнувшись в глубоком поклоне.

— Госпожа Майонака-но Хэйко, — произнес Гэндзи, назвав девушку полным именем гейши. "Полуночный покой".

— Господин Гэндзи, — отозвалась Хэйко, склонившись еще ниже.

Интересно, как она умудряется говорить столь тихо, и при этом столь отчетливо? Голос ее казался столь слабым, что будь он и вправду настолько слаб, Гэндзи не смог бы расслышать ни единого ее слова. Эта иллюзия была мучительна. Все, что связано с Хэйко, было мучительным.

— Какое провокационное кимоно.

Хэйко выпрямилась, улыбнулась и слегка развела руками. Широкие рукава кимоно распахнулись, словно крылья взлетающей птицы.

— Увы, мне неведомо, что имеет в виду господин Гэндзи, — сказала гейша. — Эти цвета столь распространены, что граничат со штампом. Несомненно, лишь самые безнадежные недоумки могут счесть их провокационными.

Гэндзи рассмеялся. Даже суровый Сэйко, не удержавшись, хмыкнул.

— Именно самые безнадежные недоумки меня и беспокоят, — сказал Гэндзи. — Но, возможно, вы правы. Возможно, традиционное сочетание красок затуманит им взор, и они не заметят иноземных роз.

— Иноземных? — Хэйко изумленно округлила глаза и склонила голову набок. — Но я слыхала, что в саду прославленного замка «Воробьиная туча» каждую весну распускаются розы: розовые, белые и красные. Так мне говорили; правда, сама я никогда этого не видела, — добавила она.

Гэндзи поклонился — не слишком низко. Этикет запрещал князю отдавать низкие поклоны кому бы то ни было, за исключением тех, кто выше его по рангу — то есть, практически всем, кроме членов императорского семейства в Киото и членов семьи сёгуна в могучем замке, господствующем над Эдо. Князь с улыбкой произнес: