Воробьиная туча

Масуока Такаши

За время его отсутствия зловоние нисколько не уменьшилось, но сейчас Таро было не до запаха.

— Господин!

Ответа не было. Таро быстро заглянул в хижину. Четыре веревки были по-прежнему привязаны к стенам — но не к Сигеру. Прижавшись с стене, Таро оглядел правую половину комнаты, потом передвинулся и точно так же осмотрел левую сторону. Хижина была пуста.

— Сообщи настоятелю, — приказал Таро Ёси. — Наш гость покинул свои покои.

Ёси помчался поднимать тревогу. Таро и Мунё тем временем еще раз нерешительно заглянули внутрь.

— Возможно, он покинул храм и отправился

в Акаоку, — сказал Мунё. — А может быть, он прячется где-нибудь здесь. Хоть он и болен, он по-прежнему в совершенстве владеет искусством маскировки. Он мог бы спрятаться в этом саду вместе с десятком кавалеристов, а мы бы его и не увидели.

— У него нет десятка кавалеристов, — мрачно заметил Таро.

— Я и не говорю, что есть. Но если бы были, мы и тогда бы его не обнаружили. А в одиночку он и подавно с легкостью ускользнет от наших глаз.

Таро на это ничего не ответил: во-первых, потому, что увидел перепуганный взгляд Мунё, устремленный куда-то за спину ему, Таро; а во-вторых, потому, что секунду спустя в затылок ему ударил камень размером с кулак — только об этом он узнал позже.

Когда к Таро вернулось сознание, он увидел, как Сохаку чем-то смазывает подбитый глаз Мунё. Глаз так заплыл, что совсем не открывался. Мунё бросил на Таро убийственный взгляд — вторым глазом.

— Ты ошибся! Господин Сигеру находился в хижине!

— Но как это может быть? Я осмотрел ее — там было пусто!

— Ты не посмотрел вверх. — Сохаку проверил повязку, успевшую обхватить затылок Таро. — Ничего, жить будешь.

— Он уцепился за стену, прямо над входом, — пояснил Мунё. — И спрыгнул оттуда, когда ты повернулся спиной к хижине и заговорил со мной.

— Господин, мне нет прощения! — возопил Таро и попытался пасть ниц, но Сохаку остановил его.

— Успокойся, — мягко сказал настоятель. — Считай это ценным уроком. Господин Сигеру двадцать лет был главным наставником воинских искусств нашего клана. Потерпеть поражение от него не стыдно. Но это, конечно же, не извиняет твоей небрежности. В следующий раз, прежде чем покидать его, убедись, надежно ли он привязан. И всегда запирай дверь.

— Да, господин.

— Подними голову. А то у тебя снова откроется кровотечение. И я — настоятель, а не господин.

— Да, преподобный настоятель, — послушно повторил Таро. — А господина Сигеру уже нашли?

— Да. — Сохаку улыбнулся, но улыбка вышла невеселой. — Он в оружейне.

— У него есть оружие?

— Ну, а ты как думал? — поинтересовался Сохаку. — Он — самурай, и он в оружейне. Да, у него есть оружие. На самом деле, у него сейчас все оружие, а у нас — никакого, кроме того, которое мы сумеем соорудить из подручных материалов.

Тут прибежал Ёси. Он по-прежнему оставался в одной набедренной повязке, но теперь в руках у него был десятифутовый шест, явно только что вырезанный в храмовой бамбуковой роще.

— Господин, он не пытается вырваться наружу. Мы завалили дверь в оружейню поленьями и мешками с рисом. Но если он действительно пожелает выйти…

Сохаку кивнул. В оружейне хранилось три бочонка с порохом. Так что Сигеру сможет проложить себе путь через любую преграду. Равно как и взорвать оружейню вместе с собой, если пожелает. Сохаку встал.

— Оставайся здесь, —

приказал он Ёси. — Позаботься о своих товарищах.

И настоятель отправился к оружейне. Там уже собрались все прочие монахи, вооружившиеся, подобно Ёси, бамбуковыми шестами. Не самое лучшее оружие против человека с мечом, остающегося, несмотря на нынешнее свое безумие, лучшим фехтовальщиком Японии. Настоятель порадовался, увидев, что его люди грамотно расположились. Четыре наблюдателя встали у тыльной стороны здания, а три пятерки остались у входа; если Сигеру надумает уходить, он, скорее всего, пойдет именно здесь.

Сохаку подошел к главной двери. Она действительно была завалена поленьями и мешками. За дверью слышался свист воздуха, рассекаемого сталью. Сигеру упражнялся — скорее всего, с двумя мечами. Он был одним из немногих современных фехтовальщиков, которым хватало силы и искусности работать с двумя мечами, в стиле, созданном двести лет назад легендарным Мусаси. Сохаку почтительно поклонился и сказал:

— Господин Сигеру! Это я, Танака Хидетада, командир кавалерии. Могу я поговорить с вами?

Ему подумалось, что прежнее его имя, быть может, вызовет меньше замешательства. А может, и пробудит какой-то отклик. Ведь они с Сигеру двадцать лет были товарищами по оружию.

— Вы видите воздух, — донеслось из-за двери. — Разноцветные слои на горизонте, гирлянды вокруг заходящего солнца. Так прекрасно, что захватывает дух.

Сохаку не понял смысла этих слов.

— Господин, могу ли я чем-нибудь помочь?

Ответом ему был лишь свист меча.

Баркас пробирался сквозь запутанную паутину причалов, образующих порт Эдо. Над водой поднимался легкий туман и оседал на щеках Эмилии ледяной росой. Рядом с «Вифлеемской звездой» уже высился «Астерн», японский лихтер, готовый перевозить груз с шхуны на берег.

— Мы направляемся вон туда, — сказал Зефания. — Вон в тот дворец у моря. Хозяин именует его «Тихий журавль».

— Что-то он больше похож на крепость, чем на дворец, — отозвался брат Мэттью.

— Исключительно верно подмечено, брат Мэттью. И постарайтесь не забывать, куда мы направляемся. В гнездо самых кровожадных язычников, какие только существуют на белом свете. «Иные — колесницами, иные — конями, а мы именем Господа, Бога нашего, хвалимся».

— Аминь, — откликнулись брат Мэттью и Эмилия.

Эмилию одолевали мысли о будушщем. Впереди маячила ее судьба. Совпадет ли она с ее упованиями? Эмилия сидела рядом со своим нареченным женихом, преподобным Зефанией Кромвелем, и являла собою воплощение покоя. «Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего». Но сердце ее стучало так громко, что Эмилия невольно удивилась: неужто никто кроме нее самой не слышит этого стука?

Девушка повернулась к Зефании и увидела, что он смотрит на нее. На лице его, как обычно, застыло выражение праведной сосредоточенности — глаза слегка навыкате, уголки губ опущены книзу, а морщины сделались еще глубже, чем обычно. Когда Зефания делался таким вот, неистовым и всепонимающим, Эмилии всегда казалось, что взгляд его проникает в самые глубокие тайники ее души.