Воробьиная туча
Шрифт:
Сигеру знал об этом храме все, до мельчайших подробностей. Он занимал важное место в ужаснейших из его пророческих снов, посещавших Сигеру с самого детства. Сигеру знал, что эти видения полны знамений, но не мог их понять, и потому на протяжении многих лет изучал историю храма в надежде, что люди и события прошлого дадут ему какую-то подсказку. Но он так ее и не обрел.
Теперь же он все понял, но было поздно. Так всегда было со знамениями, являвшимися ему. Он понимал их слишком поздно. Сигеру преклонил колени и зажег от единственного тусклого светильника
Я глубоко сожалею, отец. Пожалуйста, прости меня.
Он повторил эти слова сто пять раз. Затем он зажег сто шестую палочку.
Сто восемь — число бедствий, которые навлекает на себя человек ненасытной алчностью, ненавистью и невежеством. Сто восемь — число раскаяний, что возвращает заблудшие души к свету Будды. Сто восемь — число жизней, которые Сигеру предстоит провести в ста восьми преисподнях за свои немыслимые преступления. Когда все сто восемь палочек будут зажжены, нужно будет начинать.
Я глубоко сожалею, отец. Прости меня.
Но Сигеру знал, что ему не будет прощения. Дух князя Киёри мог бы простить сына за собственное убийство — но не за прочие. Никто его не простит.
Я глубоко сожалею, отец. Прости меня.
Сигеру сам удивился тому, что не сбился со счета. Несмотря на чудовищные видения, не дающие ему уснуть, переполняющие его разум так, что казалось, будто голова вот-вот разлетится на куски, он все-таки не сбился со счета. Курительных палочек было ровно сто восемь.
Я глубоко сожалею, отец. Прости меня.
Он прижался лбом к полу. В ушах у него стояло непрекращающееся гудение бескрылых летающих машин. Сквозь закрытые глаза его ослепляли огромные светильники, горящие без огня. В горле у него саднило от едкого цветного воздуха.
Он знал, что окончательно сошел с ума.
В каждом поколении один из рода Окумити нес на себе проклятие предвидения. В прошлом поколении это был его отец. В следующем — Гэндзи. В нынешнем же несчастье обрушилось на самого Сигеру. Видящий всегда страдал, ибо видение не всегда сопряжено с пониманием. У Сигеру они никогда не несли понимания — одно лишь страдание. Он не узнавал событий до того самого мига, пока они не проскальзывали из будущего в прошлое. И страдание сменялось еще большим страданием.
Если бы боги покарали его только пророческими снами, жизнь Сигеру была бы терпимой. Но затем у него начались видения во время бодрствования. Самурай, должным образом изучивший воинские искусства, способен выдержать многое, но бесконечный поток сознания, не перемежаемый даже сном, долго не выдержишь.
Небо превращалось в огонь и рушилось на землю, сжигая кричащих детей. Стаи железных насекомых наползали на Эдо, набивая животы человеческой плотью, извергая ядовитый дым, смешанный со зловонием жертв. Миллионы мертвых рыб плавали в отравленных серебряных водах Внутреннего моря.
Картины, возникающие в сознании, смешивались с тем, что Сигеру видел наяву. Всегда. Облегчения не было.
У
Постель жены была пуста; поспешно сброшенное одеяло валялось рядом. Сигеру заглянул в комнаты детей. Они тоже исчезли. Этого он не предвидел. Лицо Сигеру исказила мрачная усмешка. Где они могут быть? Существовал лишь один ответ.
Сигеру отправился в личную оружейную и облачился.
Металлический шлем с деревянными рогами и красным султаном из конских волос.
Лакированная маска, защищающая щеки и нижнюю челюсть.
Латное ожерелье нодова для защиты горла и два наплечника содэ. Донака, кусадзури и хэйтатё из стальных пластин — достаточно толстых, чтоб отразить мушкетную пулю — закрыли его торс, чресла и бедра. Помимо мечей, Сигеру сунул за пояс еще и пару английских пятизарядных кремневых пистолетов.
Сигеру возглавлял нынешнюю ночную стражу. Ему не составило никакого труда забрать свою лошадь из конюшни. Никто не спросил, почему он в доспехах. Когда Сигеру приказал открыть ворота, их тут же отворили, и он поскакал прочь от замка.
Поместье его тестя Ёритады находилось в горах, неподалеку от замка. Добравшись туда, Сигеру обнаружил, что Ёритада с дюжиной своих вассалов уже поджидают его. Все они были облачены в полный доспех, как и сам Сигеру. Шестеро самураев держали наготове мушкеты.
Не приближайся, — велел Ёритада, — или будешь застрелен.
Я пришел за своей женой и детьми, — сказал Сигеру. — Отдайте их, и я мирно уйду.
Умеко больше не жена тебе, — отрезал Ёритада. — Она вернулась в мой дом и попросила защиты для себя и своих детей.
Сигеру рассмеялся, словно услышав какое-то совершенно нелепое заявление.
Защиты? От чего?
Сигеру, — мягко и печально отозвался Ёритада, — твой рассудок и дух не в порядке. Я заметил это уже много недель назад. Сегодня ночью Умеко явилась ко мне в слезах. Она сказала, что ты непрестанно, днем и ночью, бормочешь о ужаснейших муках преисподни. Дети дрожат, завидев тебя. Молю тебя, попроси совета у князя Киёри. Твой отец — мудрый человек. Он поможет тебе.
Он никому не поможет, — отозвался Сигеру. — Князь Киёри сегодня ночью был отравлен желчью рыбы-луны.
Что?! — Ёритада, ошеломленный подобной откровенностью, забывшись, шагнул вперед. Остальные самураи были потрясены не меньше его. Вот он, подходящий момент.
Сигеру пришпорил коня, выстрелив на скаку из обоих пистолетов. Он был не очень искусен в стрельбе и ни в кого не попал. Но он и не ставил это целью; ему нужно было просто внести замешательство в ряды людей Ёритады.
Это ему вполне удалось. Лишь два мушкетера смогли выстрелить достаточно прицельно. Обе пули попали в лошадь, и животное рухнуло.