Вольный стрелок

Миленина Ольга

— Да слышал я, что он умер, — только писать здесь о чем? — Женькино удивление показалось мне немного неискренним. — Юль, да у нас живых банкиров столько, что если о каждом писать, работы на сто лет хватит. А мертвых чего трогать?

Женька с высшим экономическим образованием. Не знаю, почему при наличии такой денежной вроде бы профессии он подался в журналистику — он здесь, конечно, неплохо имел на заказухах, но, наверное, мог бы и побольше в другом месте получать. Но тем не менее сразу после института пришел в редакцию. И надо признать, профи оказался настоящим. Насколько мне было известно,

у него на каждого крупного банкира и бизнесмена имелось досье и свои люди были, которые информацию подкидывают. А уж во всяких аферах он разбирался почище любого афериста. По крайней мере материалы у него четкие и понятные — даже для такой экономически темной личности, как я. И вдобавок убийственные — куча фактов, железная логика и никакой воды.

— Не в курсе я, Жень, — это Сережина блажь, — соврала легко, не сомневаясь, что через пару минут избавлюсь от выбранной вслепую и не нравящейся мне темы, а Женька ею обзаведется. — Я с Антоновой по телефону говорила утром — она мне и рассказала, что шеф заинтересовался вопросом. Представляешь — меня озадачить пыталась. Так-то вроде звучит интересно — умирает банкир, молодой, всего тридцать три. Я вот лично не слышала, чтобы банкиры своей смертью умирали, — а ты?

Так удачно пришедший мне утром в голову риторический вопрос произвел на Женьку то же впечатление, что и на Наташку, и на меня саму. Потому что он задумался всерьез и лишь через какое-то время удивленно мотнул головой.

— Ну вот мы с Антошей и прикинули, — продолжила весело, чтобы он не заподозрил подвох. — Я б взялась, но в экономике твоей по нулям. А ты спец. И ты наверняка знаешь, что там у этого Улитина было, — может, покопаешь, так выяснится, что не сам он умер, а кто помог…

Пирожное почти кончилось, на дне чашки осталась только кофейная гуща — так что можно было уходить. Оставалось только заручиться Женькиным согласием — или вырвать его из него — и тут же идти к Антоновой. И сообщать ей, что в связи с моей некомпетентностью в экономике тему пришлось отдать — а я себе возьму что-нибудь другое.

Я еще по пути изобрела хитроумную свою схему. Мне до редакции от дома пятнадцать минут пешком — и я шла и обдумывала утренний разговор с Наташкой и наконец сказала себе твердо, что этой мутью я заниматься не буду. А то, что спросонья ляпнула "а", а теперь надо говорить "б", — так это решаемо. И, не заходя на наш второй этаж, поднялась на четвертый, к знакомым девчонкам в «Ночную Москву». И от них набрала Женьке. Сказав себе, что если его нет — то, значит, мне не повезло. Но он оказался на месте — и похоже, теперь об этом жалел.

— Не, Юль, — пустое это. — Женька махнул рукой и попытался улыбнуться, но я видела, что он напряжен. — Да и нехорошо мертвых трогать…

Это неискренне. Настоящий журналист — это человек, который в доме повешенного говорит о веревке, в то время как все другие, согласно правилам хорошего тона, делать этого не должны. Но у журналиста свои правила — и все строгие тона, приличия и прочие условности ему должны быть по фигу. Если он настоящий, конечно, а не лох с улицы, который пришел в дешевую газету, чтобы заработать денег любым путем. В последние годы таких много развелось — газет-то пооткрывали кучу, надо ж кого-то набирать. Но Женька —

профи. А значит, сейчас лицемерил.

Я сделала вид, что не расслышала, аккуратно разламывая ложечкой оставшийся от длинного эклерного дерева пенек, отправляя в рот предпоследний кусочек. А потом чуть развернула стул, прислоняясь спиной к стене, оглядывая небольшой зальчик с выложенным плиткой полом и старомодными деревянными столами и стульями, в связи с возрастом нетвердо стоящими на металлических своих ногах.

Кивая знакомым, уже без удивления отмечая, сколько за последнее время появилось новых лиц.

Я здесь уже десять с половиной лет — осенью будет одиннадцать.

Вообще-то больше — первую заметку я сюда притащила, еще когда училась в десятом классе. А летом 87-го, закончив школу, твердо решила стать журналисткой. И, сказав родителям, усиленно пихавшим меня в Иняз, что в этом году поступать никуда не буду, потому что хочу определиться, кем мне быть, начала внештатничать. Отдохнула месяц после экзаменов, еще месяц болталась по городу, придумывая темы для статей, которые писала по вечерам, — естественно, какой-то бред, который не стали печатать, но в котором увидели проблески моего таланта.

А на следующий день после празднования семнадцатилетия, а именно второго сентября — всегда обожала символы, — заявилась в редакцию, уже напечатавшую штук пять крошечных моих заметок. И притащила с собой папку с написанными в августе статьями — этакой демонстрацией моего ума и способностей.

Статьи были жутко объемными, полными образов и философии, умных слов и изречений знаменитых людей, и абсолютно не газетными ни по объему, ни по стилю — сейчас смешно, а тогда я ими жутко гордилась. И ни секунды не сомневалась, что за них тут же ухватятся, а меня начнут усиленно зазывать на работу и сулить всяческие блага, опасаясь, что иначе мой талант переманят другие.

Однако, как и следовало, в общем, ожидать, самодеятельность моя пришлась не по вкусу, почти все темы были забракованы, а одобренные — безжалостно исчерканы и отданы мне на переработку. Но тем не менее я легко выслушала отказ и согласилась писать что скажут и как скажут — может, потому, что мной все-таки заинтересовались, пусть и не особенно бурно.

Тогда был сентябрь 87-го — а сейчас апрель 98-го. Если задуматься, срок жуткий — и в редакции я порой ощущала себя старухой. Из тех, с кем я начинала, может, человек десять осталось — остальные по другим изданиям разбрелись или вообще профессию сменили. У нас же молодежная газета — соответственно, всегда платили мало.

Раньше вообще так было — на зарплате минимум нарoдa, остальные за штатом, на гонораре. По меркам 87-го года на этом самом гонораре рублей сорок заработать было можно в месяц, ну пятьдесят — вдвое-втрое меньше средней зарплаты. Тот, кому давали в газете полставки — то есть гонорар плюс шестьдесят рублей, — считался счастливцем. А те, кто был на зарплате, вообще к лику избранных причислялись — хотя вся зарплата сто рублей составляла, уборщица получала больше. И лет пять эти цифры не менялись — хотя в конце восьмидесятых начавшие вовсю разворачиваться предприимчивые люди, еще не именовавшиеся бизнесменами и известные как кооператоры, уже миллионами ворочали.