Вольный странник
Шрифт:
— Так они называют туннели между помещениями.
— Отведи меня к ней.
Лампи в недоумении уставился на друга.
— Роун, Миза ничего не знает. Я ей ничего не сказал.
— Мне нужно с ней поговорить.
— Я знаю, что в Негасимом Свете сражения и убийства считались грехом, но ты был не в Негасимом Свете! Ты защищал детей и ни о чем не догадывался.
Роун указал Лампи на туннель, через который они раньше выходили с Мизой.
— Сюда надо идти?
— Но… только не делай этого исключительно
— Дело не в этом, — ответил Роун, сдерживая охватившее его нетерпение.
— Но ведь она же должна будет отомстить за отца. Неужели ты хочешь, чтобы она прошла через это?
Решительность Роуна слова друга не поколебали, и Лампи, нахмурясь, пошел впереди, показывая ему дорогу.
Миза сидела в небольшом помещении, неспешно затачивая о точильный камень острый как бритва нож. Когда Лампи с Роуном вошли к ней, она с улыбкой к ним обернулась.
— Скажи ей.
— Ты уверен?
— Не тяни резину.
— Не знаю, смогу ли я ей это правильно объяснить… Я ведь еще совсем плохо знаю их язык…
— Давай, говори.
Лампи вздохнул, сел подле Мизы, начал посвистывать и пощелкивать. Выражение ее лица становилось все более и более напряженным. В конце концов она встала, пристально посмотрела на Роуна и скрылась в одном из туннелей.
— Очень надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — пробурчал Лампи. Он был настолько сконфужен, что Роун решил, по крайней мере, объяснить ему свою позицию.
— Я знаю, что подвергаю нас обоих риску. Но, понимаешь, с тех пор, как я видел Святого, и детей, и разлом, и все, что произошло в селении, я чувствую, что мне надо это как-то помочь изменить… И я знаю, что если уйду отсюда, не сделав того, что собираюсь, то встану на неверный путь. Тогда я уже ничего не смогу изменить.
Они молча сидели и ждали. Лампи не сводил глаз с пламени газовой горелки, потом растерянно покачал головой.
— Знаешь, что меня больше всего пугает? Мне кажется, я тебя понимаю.
Свистящий звук возвестил о приходе первого хроши — того старца, который прошлым вечером проводил обряд обрезания ушей. За ним вошли еще пятеро, после которых в помещение вошли Миза и Шисос. Вид у всех кровопийц был мрачный и свирепый. Последней вошла Мабатан. Выражение ее лица было непроницаемо. С подобающей ситуации серьезностью она обратилась к Роуну:
— Эти хроши — родственники тех четверых, кого ты лишил жизни. Еще нескольких ты ранил, но, по словам Шисоса, большинство добили наемники.
Роун стоял, повернувшись лицом к родным тех хроши, которые приняли смерть от его руки.
Шисос взглянул Роуну в глаза и низко, жутко зарычал. Остальные разразились какофонией свиста и щелканья.
— Ты убил людей моего народа, — переводила Мабатан. — Но мне сказали, что сам ты не из Праведного и бился с нами, защищая Новакин.
— Новакин? —
— Легенда хроши повествует о четырнадцати детях, которые спасут мир. Я сказала им, что Роун — страж Новакин.
Роун почувствовал, что напряжение Лампи чуточку спало, но суровое выражение лица Мабатан перечеркивало все надежды на прощение, которые еще теплились в его душе.
— Кровь за кровь — таков закон хроши.
В руках кровопийц блеснули острые как бритвы ножи.
— Это же безумие какое-то, — в ужасе прошептал Лампи.
Роун не сдвинулся с места, прямо глядя в глаза хроши.
— Я пришел к вам, чтобы принять возмездие за ваши утраты.
Лампи вздохнул. Старик резко ему что-то просвистел.
— Сними рубашку, — перевела Мабатан.
Роун немедленно выполнил указание. Вперед вышла Миза с занесенным для удара острым ножом, и у Лампи перехватило дыхание. Не обращая на него внимания, девушка взглянула на Роуна и с размаха рассекла ему кожу на груди.
Тонкая кровавая линия протянулась у него от плеча до бедра, но он даже не дрогнул. После этого остальные семь хроши поочередно сделали ножами то же самое так, что все их надрезы пересеклись в одной центральной точке. Когда последний сделал свое дело, на теле Роуна возникло что-то наподобие кровавой звезды. Все хроши коснулись пальцами крови на его груди, потом попробовали ее на вкус.
Когда все закончилось, старик посыпал раны Роуна каким-то порошком и втер его в кожу.
— Зачем это? — спросил Лампи.
— От этого средства быстрее заживают раны, — ответила Мабатан, — но навсегда останутся шрамы… если он выживет.
До того как Лампи успел отреагировать на ее слова, помещение заполнил странный утробный гул. Начал издавать этот звук старик-хроши, его поддержали остальные. Напряжение и сила звука нарастали, перейдя в дикие истошные вопли.
Когда сверчок Роуна прыгнул ему на грудь, хроши ускорили ритм, и Роун к ним присоединился. Звезда на его груди вспыхнула ярким пламенем, языки которого стали закручиваться все с большей скоростью, озаряя помещение алыми отсветами. На месте груди Роуна образовалась гигантская дыра, и, когда он склонил голову, чтобы в нее заглянуть, дыра засосала его в свое чрево.
ОСЛЕПИТЕЛЬНОЕ СОЛНЦЕ ЗАЛИВАЕТ ЯРКИМ СВЕТОМ СВЕРКАЮЩИЙ ЗЕЛЕНЫЙ КОВЕР, НА КОТОРОМ СИДИТ РОУН. ЗАМЫСЛОВАТЫЙ РИСУНОК КОВРА СПЛЕТЕН ИЗ ВИТИЕВАТО ПЕРЕСЕКАЮЩИХСЯ УЗОРОВ, СОСТАВЛЕННЫХ ИЗ ПОЛУПРОЗРАЧНЫХ ТРУБОК, ПО КОТОРЫМ ТЕЧЕТ КАКАЯ-ТО ЖИДКОСТЬ. ОН В ТРЕВОГЕ ПОДНИМАЕТСЯ, ДЕЛАЕТ ПАРУ ШАГОВ НАЗАД И ЧУТЬ НЕ ПАДАЕТ ВНИЗ — КОВЕР ВИСИТ В ВОЗДУХЕ. РЯДОМ, ВОКРУГ НЕГО — ПОВСЮДУ ВИСЯТ ТЫСЯЧИ ДРУГИХ ТАКИХ ЖЕ КОВРОВ. ЭТО листья. И ОН СТОИТ НА ОДНОМ ИЗ НИХ. С СОДРОГАНИЕМ ОН ПОНИМАЕТ, ЧТО САМ, ДОЛЖНО БЫТЬ, СТАЛ РАЗМЕРОМ С БЛОХУ.