Волки
Шрифт:
Бергей не стал выспрашивать окольными путями, а заговорил прямо, да пожалобнее, дабы старика растрогать. Но едва успел поведать о известной ему судьбе своей семьи, молодой перебил его:
— Эй, парень, да ты что говоришь? Думаешь, если твои брат и сестра в рабство попали, так это несчастье? Нет уж! Им, считай, повезло! Живы остались, а те, кто жрецов да царя послушали, тех нет уже. Сгинули в муках без следа, да и все дела. Скоро никто и не вспомнит.
— Вспомнят, — процедил Бергей, — и все жизнь отдавшие, ныне в чертогах Залмоксиса
— Э, малец, — прокряхтел старик, — заморочили вам голову Мукапор и присные и предтечи его, от царя до самого нищего комата. Да разве же Залмоксис — бог?
— А кто? — опешил Бергей от такого заявления.
— Лукавый раб эллина одного премудрого, — сказал молодой.
— Пифагореец он, — добавил старик, — слыхал?
Бергей нахмурился и помотал головой. Ему очень хотелось побить старого богохульника, да одного взгляда было достаточно, что молодой не даст и одним ударом душу вынет. Здоров, холён, краснолиц. Явно не голодает тут, как подросток, коему ещё и пятнадцати нет.
Стариков бить совсем уж низко, а скорбных умом и подавно. Такое Бергей придумал себе оправдание.
— Залмоксис от Пифагора-самоссца немало тайной премудрости познал, — продолжал старик, не замечая, как на скулах Бергея играют желваки, — а потом, как выкупился на волю и вернулся на родину, то всякими чудесами заморочил голову царям. Якобы помер, а спустя время воскрес. Вот дурни тёмные и поклонились ему, а Гебелейзиса стали меньше почитать. За то нам всем спустя века пришла расплата. Залмоксис-то лжец, давно червями съеден, а наши исконные боги в обиде на царей и тарабостов, вот и не помогли Децебалу, когда римляне со своими богами сюда пришли.
— Врёшь, старик! — Бергей сжал кулаки, — безумен ты!
— Безумен… — старик усмехнулся, — может и безумен. А сам-то подумай, что царь-то обещал? Посланника к Залмоксису посылали? И не раз. Царь победу обещал, а вышло что? Напрасно людей только загубил. Не слышат наш народ ныне Гебелейзис, Котитто, Нотис, Бендида и Сабазий. Мужам-воинам надо было старых богов славить, Геросу мольбы слать, а не лукавому лжецу. Тогда бы одолели богов римлян. А ныне всё уже. Не подняться нам. Впустую царь народ загубил. Признал бы власть римлян — и под ними бы жили. Вон, на тот берег глянь! Там не одну сотню лет под ними живут.
— Как рабы! Так что же, лучше бы всем рабами стать?! — Бергей едва не задохнулся от злости, — это, выходит, лучшая доля, чем жить свободными?
— Э, парень, ничего-то ты не знаешь, — усмехнулся старик.
— Да кому нужна такая свобода? — спросил молодой, — лучше уж живыми оставаться! И при римлянах жить можно. Солнышко светит, руки да голова на месте — на жизнь себе всегда заработаешь.
— Это как же? — спросил Бергей.
Он вдруг будто опомнился, заново окинул взглядом собеседников. Старик, хоть и заходился в кашле, но убогим нищим не выглядел, а молодой и вовсе — румяный детина в добротной одежде. Как и дед, кстати. И пояса-то у них не дешёвые,
Плети.
И встретились им с Тиссой эти двое на рынке, подле длинного помоста. Тот ныне пустовал, но не горшки же там выставляли. И не скотину.
Вернее, её самую. Только двуногую.
Бергей похолодел. Медленно попятился, отодвигая Тиссу, не проронившую ни слова, себе за спину.
Старик, как видно, испуга Бергея не заметил или истолковал иначе:
— Погоди парень, не злись. Да не суди вот так запросто о людях, судьба она по-всякому поворачивает. Ты как говоришь, брата твоего зовут?
— Дарса, — выдавил из себя Бергей, почти что против воли.
— Нет, такого не припомню, — задумался старик, — да, по правде, особо и не спрашивали, имён-то. Много тут через наши руки детишек прошло, всех не упомнишь. Одно скажу — никто их не обижал, кормили хорошо, бить не били. К чему товар-то портить. Только дурак товар не бережёт.
Бергей скрипнул зубами. Смотрел исподлобья.
— Чего напрягся? — усмехнулся молодой, — думаешь, хватать вас сейчас будем, да в колодки? Да кому вы нужны? Тут и без вас цены на рабов рухнули. Кормить дороже встанет.
Старик прокашлялся и добавил:
— По правде, дураков-то из числа купчишек понаехало много. Всё сетуют, дескать рабов в избытке, а потому и нечего церемониться с ними. Ну, то их дела, а нам за порчу товара никто спасибо не скажет. Так что, если боги милостивы к нему, то жив твой брат, да и здоров быть может. Только ровно месяц прошел с тех пор, как последних детей продали и на юг увезли. Где их теперь найти, одним богам известно. Так что парень послушай моего совета. Не ищи родню, безнадежное дело. Лучше забирай с собой девку свою, да вместе новую жизнь начинайте. А что живы, так старых богов благодарите.
— А лукавого раба-пифагорейца, коли ещё вспомнишь, то смотри, можем и по спине протянуть, — добродушным тоном посоветовал молодой.
— Это почему же? — процедил Бергей.
— Приказ наместника, благородного Децима Скавриана. Велено храмы самозванца рушить, а жрецов его, что баламутят коматов, хватать и предавать смерти.
— А что, баламутят? — не удержался полюбопытствовать Бергей.
— Да не особо, — заулыбался старик, — деревня-то сиволапая иной раз поумнее важных тарабостов будет. Коматы и прежде солнышко да гром превыше царской лже-веры почитали. Втихаря.
— А теперь все богам римлян поклонимся? — Бергей мотнул головой в сторону входа на рыночную площадь, где они с Тиссой сегодня видели уже вторую за день статую. Там стоял некий мраморный муж в римской тоге.
— Да это самого цезаря образ, — благодушно объяснил старик, — в конце лета наместником городу пожалован. Не иначе, скоро муниципием Дробета станет. Ещё лучше заживём.
Молодой перехватил взгляд Тиссы, в коем разглядел восхищение статуей.
— Нравится?
— Камень… — ответил вместо девушки Бергей.