Волчья сотня
Шрифт:
В обшарпанном помещении с голыми стенами сидели на лавках и прямо на полу какие-то люди. В комнату выходило две двери, одна входная, та, откуда привели Бориса, а другая – куда исчезали люди, вызываемые тощим немолодым человечком с жиденькими волосиками, одетым в красноармейскую форму. Время от времени человечек появлялся на пороге комнаты с бумагой в руке и выкрикивал дребезжащим фальцетом фамилию. Названный поднимался и с обреченным видом шел на зов. За все время, пока Борис находился в комнате, обратно вышел только один старик с растерянными глазами, утирающий обильный
Борису становилось все хуже. В душном помещении, в котором вместо воздуха остался, кажется, только тягучий ужас, он чувствовал, что силы его слабеют. В голове шумело, перед глазами стояла пелена. Он сидел с открытыми глазами, но находился в полубессознательном состоянии. Ему вдруг показалось, что он уже умер и попал в ад. Грязные стены, духота, мерзкий голос, выкрикивающий фамилии, а главное – обреченность на лицах людей, входящих в страшную комнату, чтобы никогда не вернуться, наводили на такую мысль.
Усилием воли Борис стряхнул оцепенение и огляделся. В комнату в это время из маленькой двери, которую Борис вначале и не заметил, вошел еще один человек. По тому, как вытянулся красноармеец у входа, Борис признал в нем начальство. Поскольку это был первый чекист, которого видел Борис, то он невольно с любопытством принялся наблюдать.
Вошедший был строен, высок, одет в неизменную кожанку. Он окинул всех находящихся в комнате внимательным острым взглядом и остановился на Борисе. Глаза его были холодны и равнодушны, но при виде Бориса в них появилось некоторое оживление.
– Кто такой? – обратился он к вышедшему в который раз тщедушному глашатаю.
– Взяли без документов, товарищ Черкиз! – доложил тот.
– Ко мне его! – коротко распорядился Черкиз и исчез.
Бориса вне очереди провели в следующую комнату, где стоял простой стол, за которым сидел человек в расстегнутом френче, а в углу – еще один маленький столик, где находилась барышня с пишущей машинкой. Из этой комнаты была и другая дверь, куда выводили, надо полагать, всех допрашиваемых, куда вывели теперь и Бориса. Он шел по коридору, сопровождаемый красноармейцем, и его преследовал такой обыденный стук пишущей машинки. Миновали лестницу в подвал, откуда слышались крики – очевидно, там находились камеры.
«Неужели они расстреливают прямо здесь? – равнодушно подумал Борис, мысль о смерти не вызывала в нем больше ужаса. – Ах нет, мальчишка же говорил, что возят в какую-то Ольховую Балку…»
Красноармеец остановился и заглянул в дверь, находящуюся в конце коридора.
– Заходи! – приказал он Борису, а сам остался за дверью.
Комнатка была маленькая, с голыми стенами, когда-то крашенными серой краской. Теперь краска местами облезла, местами размылась, так что выглядывали старые доски. Сквозь мутное зарешеченное окошко света попадало немного. Из мебели в комнате находились грубый дощатый стол и два стула. Стол освещала настольная лампа на красивой бронзовой подставке в виде трех граций, с зеленым абажуром. Лампу явно реквизировали из ближайшего богатого дома. Человек, которого называли Черкизом, сидел за столом и что-то
«Интересно, здесь, в ЧК, у них бьют или только расстреливают?» – подумал он.
– Итак, – сидевший напротив человек поднял голову и в упор посмотрел на Бориса, – я облегчу вам задачу. Передо мной вам не нужно лгать и изворачиваться, я все равно вам не поверю. Даже если бы у вас были самые что ни на есть надежные документы и не было следа споротых погон, все равно сразу ясно, что вы – белый офицер.
«Скажите, какой умный нашелся! – издевательски подумал Борис. – Про то, что я офицер, даже неграмотный Кособродов догадался, даже этот паршивец Миколка, тут семи пядей во лбу иметь не надо!»
Вслух он, естественно, ничего не сказал, а только подвигал руками, которые сильно онемели от туго завязанных веревок.
– Давайте с вами, господин офицер, спокойно побеседуем.
– Посадили бы, что ли, скорее в камеру да руки развязали, – ворчливо ответил Борис, – а дружеской беседы, господин комиссар, у нас с вами не получится, потому что вы, вон, револьверчиком поигрываете, а у меня руки связаны. И потом вы меня спрашивать будете, а сами про себя ничего не расскажете.
– Гордиенко! – крикнул Черкиз в коридор.
Вошел тот самый красноармеец, что привел Бориса, и по приказу Черкиза перепилил ему штыком веревку на руках. Борис потер кисти, стараясь быстрее восстановить кровообращение.
– Вы удовлетворены? Так я вам могу представиться: начальник специального отдела ЧК при Особом краснознаменном отряде…
– Имени героя Гражданской войны товарища Бакунина, – издевательски продолжил Борис.
Ему было тошно от мягкого тона Черкиза. Лучше бы орал да запугивал. Голова болела меньше, но все тело было чугунным.
– Напрасно вы так агрессивно настроены, я бы мог вам помочь, облегчить вашу участь, – по-прежнему мягко проговорил Черкиз, – я могу дать гарантии…
«Врешь ты все, сволочь, – лениво подумал Борис, – если бы ты меня отпустить хотел, ты бы не стал говорить, кто ты есть. А так, все равно меня в расход пустят, так можно пооткровенничать».
Черкиз достал пачку папирос, подвинул Борису пепельницу.
– Ну-с, и как же вы здесь очутились? – как ни в чем не бывало продолжал он допрос. – И скажите мне, как же вас называть?
– Петров, – брякнул Борис первую пришедшую на ум фамилию, – Петров Андрей Борисович. Больше ни на какие ваши вопросы отвечать не буду.
– Будете, ваше благородие, будете. Как миленький запоете, – процедил Черкиз.
Глаза его сузились, тонкие пальцы сжались в кулак.
«На черта я ему сдался? – сердито думал Борис. – Если узнать про дислокацию войск да про планы отряда, так это командиру интересно, а этот сидит тут, на психологию давит, с подходцем разговаривает… Все равно конец-то один. Хватить его, что ли, напоследок вот этой пепельницей? На вид тяжелая, фунта два с лишком в ней будет…»