Волчья сотня
Шрифт:
Голова, прошедшая от свежего ночного воздуха, заболела с новой силой от бега. Борис прислонился к стене ближайшего дома, чтобы перевести дух. На улице раздались говор и смех – возвращалась откуда-то компания солдат. Шли они не спеша и покуривая, но винтовка имелась у каждого. Борис отступил в тень от дома, пропуская компанию, и тут буквально наткнулся на солдатика, который отстал от своих, надо полагать, для того чтобы справить малую нужду.
– Это ктой-то? – заверещал солдат и схватил Бориса за рукав.
Борис от неожиданности рванулся, да неудачно, упустил время, двинул
От патруля он убежал, от солдат тоже. Но от всех не убежишь – подстрелят. Надо где-то переждать до утра, потому что если сейчас выбираться из города, то наверняка на всех выходах стоят патрули, без документов не пропустят. Очень не хватало Борису Саенко с его природной сметкой – он-то легко бы нашел, куда спрятаться в ночном городке…
С такими мыслями он свернул в темный переулок, где стояли в ряд покосившиеся сараи. Борис осторожно крался мимо, когда заметил, что на одном из сараев замок висит только для видимости. Он тихонько приоткрыл дверь и нырнул в темноту. Пахло в сарае преотвратно – но в его положении выбирать не приходилось: лишь бы нашлась нора, где можно было переждать и собраться с силами. Однако не успел Борис устроиться на земляном полу, рядом послышался негромкий хрипловатый голос:
– А ведь ты, дяденька, охвицер.
– Кто тут еще? – прошептал Борис, хватаясь за револьвер.
– Я это, Миколка Щербатый.
– И что же ты тут делаешь, Миколка Щербатый? – Борис успокоился немного, сообразив, что рядом с ним ребенок – мальчишка лет двенадцати.
– Что делаю – ночую, – сварливо ответил мальчишка.
– Ну и ночуй, а мне не мешай.
– Тогда, дяденька, угости папироской.
– Нету у меня папирос. И вообще, маленьким курить вредно.
– Ишь какой доктор нашелся! А я только с виду такой маленький, а на самом деле мне уж четырнадцатый год пошел!
– Ну, все равно папирос нету, – отмахнулся Борис.
На некоторое время в сарае наступила тишина, и Борис начал уже задремывать, как вдруг рядом опять послышалась возня, и тот же самый голос снова произнес:
– Определенно, дяденька, ты охвицер.
– С чего ты взял, Миколка?
– С чего, с чего – я вас, гадов, носом чую, от вас пахнет не как от простого человека.
– Ну, это ты зря. Здесь в сарае никаким благородным офицером и не пахнет – вонища стоит несусветная.
– А чего же ты, дяденька, в сарае тогда ночью прячешься?
– А ты чего прячешься? – ответил Борис вопросом на вопрос.
– А я прячусь, – Миколка шмыгнул носом, – я прячусь от чекистов. Они нашего брата, беспризорника, ловят и стреляют. Нас шестеро было – я, Жбан, Лешка Косой, Миха, Шкилет и Сявка. Мы вместе кормились – когда на щипок, когда пьяного обшманаем, а когда и скок провернем. Хорошо жили. А третьего дня у станции в облаву-то и попали. Чекисты нас, малолеток, отдельно посадили, говорят – повезем в приют, кормить будем. Шкилет-то и рад – он за кормежку куда хочешь пойдет.
– Куда-куда? – поразился Борис.
– Будто сам не знаешь куда, – презрительно процедил Миколка, – в расход!
– Детей? – недоверчиво спросил Борис.
– Сам ты дите! – разозлился его собеседник и добавил с гордостью: – Мы не дети, мы – малолетние преступники!
– Однако ты, брат, того… загнул маленько насчет того, что в расход… мало ли какой дорогой ехали, может, в приют в ту же сторону надо…
– Ага, а через полчаса в Ольховой Балке отчего, интересно, пулемет строчил?
– Откуда я знаю? – рассердился Борис.
– Ты не знаешь, а я знаю, – стоял на своем Миколка, и непонятно было, сочиняет он или говорит чистую правду, – а только пропали ребята, и как я теперь кормиться буду – не имею понятия. Но ватаг везде много, так что пристроюсь куда-нибудь. А в приют я все равно не пойду, там воспитывают и в школу ходить заставят, а я этого страсть не люблю. А ты, дяденька, зачем здесь прячешься?
– А тебе что за дело, кто я такой и зачем прячусь? Ты сам от чекистов хоронишься!
– Это – дело разное, – солидно разъяснил Миколка, – я – малолетний преступник, а ты – классовый враг. Я вашего брата, офицера, ух как ненавижу! Был бы шпалер у меня – застрелил бы!
– С чего это ты злющий такой? – удивился Борис. – Что я тебе плохого сделал?
– Чего – ничего! – пробасил Миколка. – Того и сделал, что от рождения ты мне классовый враг.
– Говорил, что в школу ходить не хочешь, а сам вон какой политически подкованный, – поддразнил Борис.
Он пошарил в кармане и нашел два куска сахару, что остались у него от продуктов, что дал им на дорогу Борисоглебский.
– Ладно, враг, – примирительно сказал Борис и протянул в темноту сахар, – вот возьми и спи уже.
Беспризорник похрустел в темноте, повозился немного и затих. Вскоре раздалось его мерное посапывание. Во сне он придвинулся поближе к Борису и приткнулся к его боку. Борис снял кожушок и прикрыл полой спящего классового врага, потом и сам заснул.
Снился ему длинный извилистый темный коридор. По этому коридору шел он за кем-то невидимым, этот кто-то нес свечу, которая была в окружающей тьме единственным источником света, но самого человека со свечой рассмотреть никак не удавалось – неровное колеблющееся пламя удивительно искажало его облик. Борис пытался догнать своего проводника, ему казалось очень важным определить, кто же это, но как он ни старался, расстояние между ними не сокращалось. Воздух вокруг был плотен и вязок, Борис шел, с трудом преодолевая его сопротивление, – так бывает трудно идти в реке, преодолевая сильное встречное течение.