Воин вереска
Шрифт:
– А что ты предлагаешь?
Нейт моргнул озадаченно, потом всё понял и медленно покачал головой.
– Нет, Тихоня, дело слишком непростое, чтобы о нём вот так вот запросто болтать. Тут я тебе так же скажу, как нам тогда в лагере у Ченгри Коготь говорил: либо ты согласен и весь целиком с нами, либо... извини уж. Меньше знаешь - крепче спишь.
– Значит, не судьба, - Рэлек пожал плечами.
– Ты не подумал ещё. Пойми, дурилка, тебе такое дважды не предложат.
– С Ласом Кладеном у меня дел больше не будет, - отрезал Рэлек, которому перестал нравиться этот разговор.
– Тогда зачем ты всё-таки к нам заявился?
– Сказано,
– Ах, пень жареный!
– Нейт хлопнул себя ладонями по коленям, - И верно ведь, ты говорил уже! А я было решил, шуткуешь. Не, правда наобум в Глет пришёл? Ну, тогда давай ещё по одной. За случай.
– За случай, - Рэлек в два глотка допил то, что оставалось в его кружке, и поднялся.
– Богато живёшь, Нейт. Красиво. И эль добрый... Намекни, сколько стоит, и я пойду. Дела.
– Обижаешь, - укорил его Нейт, - Я позвал, я и угощаю. И потом... у меня здесь свои расчёты. Личные. Захочешь кости погреть - только свистни, всё будет, как на блюде. А насчет предложения всё же подумай денёк. И учти, Тихоня, только ради тебя время даю, кому другому уже ручкой бы помахал. Цени.
– Сочтёмся, - кивнул ему Рэлек.
– Бывай здоров, Щербатый.
– Бывай и ты, Тихоня.
Уходя, он чувствовал спиной пристальный взгляд Нейта.
1 2 .
Уже на выходе из банного дома, Рэлек едва не столкнулся с высоким господином лет тридцати, одетым во всё чёрное, начиная от сапог и заканчивая перчатками тонкого шёлка. Над левой бровью незнакомца красовался длинный, уходящий под волосы бледно-розовый шрам. А на обшлаге лёгкой кожаной куртки - две алые молнии, вонзившиеся в двойной круг. Адепт Бастиона, чёрный пастырь.
– Прошу прощения, брат, - посчитал нелишним извиниться Рэлек, отвешивая короткий поклон. Пастырь в ответ уставился на него с таким откровенным интересом, что Рэлеку стало маленько не по себе, и он даже усомнился: не брякнул ли что-то такое, что могло быть принято за бестактность? Но спустя секунду "чёрный" вдруг рассмеялся и тоже наклонил в поклоне белокурую, коротко стриженную голову:
– Пустое, брат. Ясного тебе Неба.
На том и разошлись.
* * *
"Я, верно, проклят, - думал Рэлек, шагая по утопающим в вечернем сумраке улицам.
– Не понимаю, что со мной, откуда ко мне приходит это. Схожу с ума..."
От выпитого в голове шумело и окружающий мир нет-нет, да норовил качнуться то влево, то вправо. Мысли текли медленно и как бы заторможено, нехотя. Мозг равнодушно спрашивал сам себя: "Что со мной?" и спокойно, даже отстраненно сам себе отвечал: "Схожу с ума".
В какой-то момент появилось ощущение, что за ним кто-то идёт, искоса, будто случайно покалывая вниманием затылок. Хотел даже обернуться, но передумал: "Охота ему - и бес с ним, пусть идёт".
Над головой проступали в темнеющем небе Дракон, Щит Гиганта и Огненное Колесо.
"Жаль, я так и не запомнил их все, Эрвель. Все, что ты показывал мне тогда. Так жаль..."
Пока дошёл до "Тёмного Прыгуна", в голове маленько прояснилось, и неожиданная мысль заставила его остановиться прямо перед входом:
"Мне нечего делать в этом городе. Расклад таков, что либо я с Кладеном, либо мне лучше здесь не мелькать. Ни к чему дразнить собак. Я узнал,
– Вердаммер хинт, - пробормотал Рэлек, берясь за дверную ручку, - иногда нужно напиться, чтобы принять трезвое решение.
* * *
Он открыл глаза и долго лежал, пытаясь успокоить дыхание. Воздуха не хватало, сердце колотилось в груди погибающей птицей. Бунтовал желудок. Хотелось сдохнуть... а лучше - заставить сдохнуть тех ублюдков из сна. Удавить одного за другим голыми руками! Сколько их там было? Пятеро? Семеро? Лучше всего запомнились холодные глаза Кладена и похотливая щербатая улыбка Нейта. Остальные вспоминались смутно, какими-то расплывчатыми тенями, глумливо хохочущими, наваливающимися поочередно, вдавливающими избитое тело в ломкий вереск...
Нет, лучше не вспоминать. Больно, муторно, гадко...
"Ненавижу! Ненавижу вас, твари! Нелюди!.."
Рэлек заставил себя обуздать собственные чувства, подчинить их себе все до единого. А чувства чужие отделить, отодрать с кровью и зубовным скрежетом...
"Прочь! Прочь из моей головы! Вас нет! Вы - ложь! Проклятое наваждение!"
Он встал с кровати, подошёл к тазу и долго умывался, плеща в лицо холодной водой. Тошнота понемногу отступила, стало полегче.
"Ещё одна такая ночь, и я просто свихнусь, - мрачно решил Рэлек.
– Либо сопьюсь, как Анг, пытаясь отупеть и перестать вообще что-либо чувствовать. Либо отправлюсь к Ласу и прикончу его... а потом всё равно свихнусь".
Есть он не хотел, даже думать о еде было неприятно. И всё-таки решил спуститься вниз, в общий зал. Там, по крайней мере, хоть можно будет увидеть перед собой обычных живых людей и перекинуться с ними парой ничего не значащих слов.
Рассудив таким образом, Рэлек оделся и вышел в коридор.
* * *
Было уже не рано, но большинство столов ещё пустовало, ожидая посетителей, что начинали подтягиваться лишь ближе к вечеру. Наверное, именно поэтому он заметил его сразу - сперва внимание привлекло чёрное пятно на том самом месте у окна, что Рэлек облюбовал для себя вчера. Он бросил более внимательный взгляд, и за смутным неудовольствием неожиданно пришло узнавание. Пастырь! Тот самый, с которым он давеча столкнулся возле "Жаркого часа"! Вот так совпадение... Совпадение ли?
Высокий блондин в чёрном одеянии изволил завтракать тушёным мясом с картофелем и зеленью, маринованными грибами и белым овечьим сыром, запивая всё это красным вином из высокого стеклянного бокала (оказывается, водились и такие у Гарбиуса, не иначе - для особых гостей).
Рэлека пастырь тоже заметил и особого удивления не выказал. Приподняв приветственно бокал с вином, он весьма недвусмысленно указал им на пустующую скамью напротив. Дескать, "присаживайся". И Рэлек почему-то решил приглашение принять. Он не испытывал к Бастиону ни большого почтения, ни какой-то особой неприязни. Обычно предпочитал просто держаться подальше от людей в чёрной одежде, помеченной алыми молниями. Впрочем, так поступало большинство, да и сами адепты Ясного Неба не больно-то подпускали к себе посторонних, пребывая в своём собственном замкнутом мирке и поглядывая оттуда на окружающих с раздражающим высокомерием.