Вместилище

Костюк Ярослав

Или не так. Можно вообще без чудес. Лучше — без чудес. С чудесами — мы бы его сразу в картотеку занесли. Он бы у нас по какому-нибудь делу прошел бы.

Хотя кто знает, как у них все там было — может, и занесли, может, и распяли — осталось лишь несколько преданных, больших выдумщиков — они потом книги написали…”

— Египетская тьма! — пророк заложил книгу и в упор поглядел на Палтыша. — Как дважды два. И агнцы!

— Разумеется… — сказал Палтыш, заранее со всем соглашаясь.

Палтыш был сейчас занят важным делом — он нес к неприлично желтым

зубам бутерброд с винегретом.

— Зло порождает зло… — пробормотал пророк и вернулся к сводным таблицам. Он плохо видел и потому подметал строчки своим мясистым носом. — Семь порождений греха!

Палтыш, между тем, ухватился за живот.

— Ох! — сказал он. — Пожалуй, мне надо отлучиться, — и ушел в коридор.

— Это неприлично — нажираться, — произнес Глейзер, глядя ему вслед, и меланхолично добавил себе в тарелку салат. — Но в наших условиях — это единственный способ забыться. А что мы — без этого?

— Никто и ничто! — поддержал Брудзкайтис. — Это национальная идея!

— Ну, как знаете, — заявил Андрей. — А я предпочту воздержаться… Вы только объясните: если Глейзер — еврей, а Палтыш — латыш, а Брудзкайтис — я вообще не знаю кто, то что вы можете знать о “русской национальной идее”?

— А калмык — кто? — обиделся вдруг Брудзкайтис.

Некоторое время молчали. Продолжение получилось совершенно неожиданным.

— Ведь по сути что мы имеем? — заговорил Брудзкайтис. — На одном полюсе человечества у нас — страхоборцы и герои. Это понятно. Это мы не обсуждаем. На втором — все самое худшее, отребье, вместилище эгоистических инстинктов и пороков. А третье у нас — между! Именно — без героизма, но и без злодейства… — он вдруг запнулся. — Господи! Я запутался! Я совсем не то хотел сказать…

— Что это? — оторопело спросил Андрей.

Глейзер усмехнулся:

— В первой части, где про полюса, — “Майн кампф”.

— Лучше я выпью, — сказал Андрей. — Я не уловил особой связи.

Они выпили.

Спустя какое-то время Андрей поймал себя на том, что просто пялится на пустые бутылки. Они разбегались во все стороны. Он помотал головой. Бутылки расползались по разным углам комнаты, они были очень скользкими и сволочными типами.

Он услышал:

— Глейзер, что бы ты мне ответил, если бы тебе поведали о кровавой “жакерии” под предводительством еврейского народа?

Он услышал:

— Подробно. Жутко. Очень цинично.

Он услышал:

— Это было бы интересно?

Пауза. Глейзер ответил:

— Это было бы отвратительно. И потом, я думаю, что некоторым народам это противопоказано.

— Что именно?

— Все делать своими руками.

— Умно, — сказал Андрей. — Пусть и не прав “Майн кампф”. Но я тоже думаю, что противопоказано. Я думаю, что среди евреев поразительно много первого полюса. Лучшее человеческое. А “Майн кампф” — это просто дурная, лишенная вкуса, картина.

— Он, кажется, был акварелистом?

Глейзер задумчиво поглядел в недопитую рюмку. И процитировал:

— “Я понял, что за фразами о любви к ближнему

кроется настоящая чума…”

— А дальше? — спросил Брудзкайтис.

— Не помню, что-то вроде: “…чума, от заразы которой следует как можно скорей освободиться под страхом того, что иначе земля легко освободится от человечества”.

— Тоже умно. А он случайно не еврей?

— Да достал ты уже со своими евреями! Давайте о другом. Андрей же вот обсудить предлагал…

Андрей уже ничего не хотел.

— Грядут! — сказал неугомонный пророк. — И чтобы посредством Его примирить с собою все, умиротворив чрез Него, кровью Креста Его, и земное, и небесное. Грядет… — он убрал волосы со лба и открыл жалящий, как укус шершня, устрашающий взгляд. — Всем, всяко… Желчь и оцет. Гром.

— Безусловно, — сказал Глейзер. — И то, и другое.

— Жабы с неба.

— Очень.

— Покаяние!

— Весьма…

— Откровение! — подтвердил с трепетом пророк, прижимая к груди сводные таблицы. — Абсолютно. Вы же меня понимаете? Я очень боюсь быть не понятым, — признался он. — Это хуже всего.

— Мы все вас понимаем, — уверил его Глейзер, но когда тот снова ушел в себя, сказал. — Он все время цитирует священное писание.

— И что из этого следует? — спросил Андрей.

Глейзер пожал плечами.

— Да ничего. Просто хоть какая-то общая база.

Они помолчали.

— Это всё город, — сказал вдруг Глейзер. — Обстановка в городе. У нас не хватает сил, чтобы зачистить систему.

— А в безумии Нерона повинен сам Рим? Да?

— Если хотите.

— Нет, не хотим, — сказал Андрей.

— Однако это не мешает системе действовать. Это всегда чревато…

— Охотой на ведьм, — сказал Андрей.

— Звучит как скверная шутка, — сказал Брудзкайтис.

— Тем более скверная, что похожа на правду.

— И в больших масштабах!

— Это уже было. И будет.

— Если не учитывать, что на каждого Цезаря найдется свой Брут.

— А Брут — это мы, — вставил Брудзкайтис.

Повисло кислое молчание.

…Кто-то давил на них сверху; кто-то там, наверху, очень старался и очень хотел выслужиться, ничего не понимая и ни в чем толком не разбираясь. Часть “загрязненных” была признана окончательно безнадежной. Пароксизмы человечности отметены в сторону. Что-то другое поставлено во главу угла. И тысячи — расстреляны… А мелкий саботаж, который они вели — потеря документов, ошибки в чертежах, — был направлен на то, чтобы отсрочить использование неудачного образца “насоса”. Это штука низводила человека до уровня полного кретина, откачивая при этом поволоку — всухую. Они знали, что кто-то хочет доказать, что это единственный выход, что другого нет. И хотели оттянуть ввод в эксплуатацию “насоса” до тех пор, пока не удастся решить проблему. И поэтому обнадеживали в своих отчетах, тянули резину, играли с огнем. Они надеялись. Они были винтиками. Они были никто.