Виски с лимоном
Шрифт:
— А как звали парня? — спросил Харб.
— Тэшинг. Джонни Тэшинг. Но это не он. Он неудачник, но до сих пор ее любит. Он никак не мог ее убить. Тем более так зверски.
Мы поговорили в этом духе еще минут двадцать, задавая вопросы и подавая ей бумажные платки. Тереза Меткаф работала официанткой в клубе под названием «У Монтесумы». Элиза видела ее три дня назад, когда Тереза уходила на работу. Последние пару дней Элиза провела на квартире у своего парня и не знала, что Тереза пропала, пока не увидела ее портрет по телевизору. Нет, она не узнала по фотографии первую девушку. Она не знает,
После допроса мы прошли в комнату Терезы. Комната была чистой и аккуратной. Кровать заправлена. В шкафах порядок. Все казалось на своем месте, ничто не было подозрительным, не выбивалось из общего ряда.
Мы с Бенедиктом дали себе труд просмотреть все ящики и полки в поисках чего-либо, что могло бы послужить ключом к пониманию распорядка жизни Терезы. Мы нашли коробку писем, календарь-ежедневник и несколько погашенных счетов. Ничто не давало поводов для дальнейшего интереса.
Затем мы проверили все двери и окна, выискивая следы проникновения со взломом. Ничего такого мы не обнаружили.
— У Терезы была сумочка? — спросила я Элизу.
— Конечно.
Мы обыскали ванную комнату и остальные части дома и остались с пустыми руками. Очевидно, Тереза забрала сумочку с собой. Это означало, что, вероятно, ее украли не из дома. Итак, за рабочую гипотезу мы приняли, что либо ее захватили врасплох где-то в другом месте, либо она по доброй воле пошла с тем, кого знала.
Бенедикт оставил Элизе список предметов, которые мы забирали с собой, и еще мы попросили ее по возможности заехать завтра в морг опознать тело. Обычно мы просим об этом кого-нибудь из членов семьи, но по словам подруги, Тереза была единственным ребенком, а ее родители умерли. Элиза обещала подъехать к десяти.
— Ну, куда теперь? — Осведомился Бенедикт, когда мы сели в его машину.
— Есть два варианта, на выбор, — ответила я, морщась от боли, потому что пыталась определить свою ногу в такое положении, где бы она меньше всего болела. — На ее работу или к бывшему дружку.
— Я бы хотел, прежде чем мы двинем к ее бывшему, покопаться в письмах. Я видел на некоторых его имя.
— Тогда едем на работу.
— Ты можешь наладить сиденье, как тебе удобнее, Джек. Тут все на электронике…
Соблазны комфорта одержали верх над моим «эго», и я принялась нажимать кнопки. К тому времени, как я нашла идеальную комбинацию углов наклона и подъема, мы уже достигли место работы Терезы, которое находилось в нескольких кварталах.
— Не похоже, что у них открыто, — заметил Харб, тормозя у обочины. Действительно, сквозь затемненные стекла клуба не проглядывало никаких огней.
— Боковой вход. Я уверена, кто-нибудь есть внутри, подготавливает все к трудовому дню.
Но Харб припарковался на улице, отказавшись оставлять свою чудесную, набитую электроникой машинку в переулке. Мы завернули за угол и барабанили в заднюю дверь, пока нам не открыл кто-то из кухонных работников. Полицейские значки послужили нам пропуском, и после интенсивного обмена вопросами и ответами с управляющим клубом мы узнали, что Тереза действительно здесь работает, но что последние четыре смены она не появлялась.
Мы попросили список сотрудников вместе с графиком
Мы с Бенедиктом двинулись обратно к машине. Процедура требовала, чтобы был опрошен и исключен из подозреваемых каждый сотрудник. Для начала мы прогнали их всех через компьютер, а затем начали длительный и трудоемкий процесс опросов, проверки алиби, выявления новых ниточек. Была слабая надежда: вдруг кто-нибудь из них потеряет самоконтроль и что-нибудь такое отчебучит, но я не особенно на это рассчитывала. Чем больше мы перелопачивали материала, тем больше возникало впечатление, что Чарлз выбирал женщин произвольно. Возможно, единственное, что требовалось от девушки для того, чтобы попасть в его список, — это быть молодой и хорошенькой.
На обратном пути в участок мы — а точнее, Харб — остановились купить пончиков. Взяли их с десяток и непременный кофе. С тех пор как Харб покалечил язык, он и в самом деле стал есть больше обычного.
— Я знал одну тучную женщину, страдавшую анорексией, — сообщил он мне. — Она не хотела сдаваться своему недугу, поэтому непрерывно ела. А я не хочу позволять небольшой боли во рту сдерживать мою привычку поесть.
— Действительно, кто сказал, что избыток вреден для здоровья?
— Передай мне еще один пирожок.
Мне не удалось по приезде в участок уговорить Харба двинуться по лестнице. Не помогли даже такие громкие слова, как «артериосклероз» и «инфаркт миокарда». Впрочем, хорошо, что я сэкономила энергию, потому что в кабинете меня дожидались люди в сером, готовые спасти мир и подтвердить это документально в трех экземплярах.
— Лейтенант Дэниелс, — произнес агент Кореи. Или, кажется, это был Дейли. — У нас есть для вас хорошая новость.
Я надеялась, что эта новость состоит в том, что они получили новое назначение.
— «Викки» выработала новый психологический профиль подозреваемого, и мы на 77,4 процента уверены, что он франкоканадец и, вероятнее всего, имеет лошадь.
— Наш убийца служит в канадской конной полиции, — с невозмутимым лицом проговорил Харб.
— Как?.. Хм, неплохо. Мы об этом не подумали.
Они переглянулись, а мы с Бенедиктом, воспользовавшись моментом, сделали то же самое.
— Как насчет шоколадок? Выяснили что-нибудь?
— За последние пятнадцать лет зафиксировано свыше шестисот случаев разнообразного повреждения продуктов. Больше двухсот из них приходится на конфеты. Ограничив поиск субъектами, которые использовали бритвенные лезвия, рыболовные крючки и швейные иглы, мы сузили диапазон до сорока трех случаев. Только в двух из указанных случаев злоумышленник использовал все три вида предметов. Оба случая в Лэнсинге, штат Мичиган. Это было на Хэллоуин, два года подряд: в 1994-м и 95-м.