Весенней гулкой ранью...

Кошечкин С. П.

"дым идет на три сажени, во немецких одеждах разнаряженный". В руке у него -

"мах-дубинка". (Коммунарка П. Ф. Стекачева сказала так: "Царь-то черт

чертом! Его сейчас боишься, а ежели на живого поглядеть бы - пропал бы,

поди, от страху!"

И в то же время Петр - человек совестливый, сознающий вою вину перед

"трудовым народом". Перед теми, кто погиб и болот, на чьих костях "лег тугой

гранит". Он с ужасом слышит по ночам голос рабочего

люда: "Мы всему цари!..

Мы идем придем!" (Вспоминая об этом эпизоде "Песни...", крестьянка А. И.

Титова заметила: "Даже сам Пётра-царь устрашился своего греха. Сколь он на

своем веку люду рабочего погубил!")

Нет, царь Петр не дурак, как о нем болтал дьяк-крамольник. А вот со дня

смерти императора

Да на двести лет

Дуракам-царям

Прямо счету нет.

По свидетельству современников, кончина Петра вызвала в народе "вой,

крик, вопль слезный". "Конечно, - писал профессор В. Ключевский, "Курс

русской истории" которого Есенин изучал, - здесь была своя доля

стереотипных, церемониальных слез: так хоронили любого из московских царей".

Справедливости ради следует сказать, что "церемониальные слезы" бывали

не только при похоронах.

Во второй сцене пушкинского "Бориса Годунова" народ, собравшийся у

Новодевичьего монастыря, ждет, чем кончится "моление на царство" хитрого и

сильного властолюбца. Комедия царская рождает комедию народную:

Один

Все плачут,

Заплачем, брат, и мы.

Другой

Я силюсь, брат,

Да не могу.

Первый

Я также. Нет ли луку?

Потрем глаза.

Второй

Нет, я слюной помажу.

Пушкин в этой комической сцене, несомненно, использовал примечание Н.

Карамзина из "Истории государства Российского": "В одном хронографе сказано, что некоторые люди, боясь тогда не плакать, притворно мазали себе глаза

слюною".

Надо полагать, не без влияния этих источников - исторического и

художественного - появились в есенинской "Песне..." строки о похоронах царя

Петра:

И с того ль, что там

Всякий сволок был,

Кто всерьез рыдал,

А кто глаза слюнил.

Не далек был от истины крестьянин И. А. Стекачев, который сказал о

поэме: "Ладный и замечательный стих. В нем историческое чтение..."

5

По ночам мертвецы кричат царю Петру:

"Поблажал ты знать

Со министрами.

На крови для них

Город выстроил.

Но пускай за то

Знает каждый дом -

Мы придем еще,

Мы придем, придем!"

Тема мести царю и знати за страдания

народные по-своему решалась и в

поэзии второй половины XIX века. В этом отношении интересно стихотворение

Полонского "Миазм" (1868).

Богатый дом близ Мойки. Всегда в нем было шумно, весело. Но вот стало

тихо: заболел и угас сын хозяйки. Рыдает у кровати мать: "дикие угрозы, богохульный гнев..." Вдруг появился "мужик косматый... сел на табурете и

босые ноги свесил на ковер". Хозяйка в ужасе. "Кто ты, - вопрошает. - Как

войти ты мог?"

"А сквозь щель, голубка! Ведь твое жилище

На моих костях,

Новый дом твой давит старое кладбище -

Наш отпетый прах.

Вызваны мы были при Петре Великом...

Как пришел указ -

Взвыли наши бабы, и ребята криком

Проводили нас..."

Оторванный от родного дома, мужик вместе с такими же, как он,

горемыками, начал здесь "лес валить дремучий, засыпать болота, сваи

колотить". Потом, простудившись, умер. Его-то тяжкий вздох и задушил

ребенка.

Так в один из петербургских домов пришло возмездие за жизни,

погубленные когда-то царем Петром...

Этот мотив Есенин как бы довел до логического завершения:

"Этот город наш,

Потому и тут

Только может жить

Лишь рабочий люд".

Автор "Песни о великом походе" хорошо знал стихи Якова Петровича

Полонского, своего земляка, покоящегося ныне в тихом уголке Рязанского

кремля, над Окою. Его "Песня цыганки" ("Мой костер в тумане светит...") была

одной из любимых песен Есенина.

6

Он все-таки пришел - долгожданный час. Через двести лет, но пришел.

Буря смела "сволочную знать". Не только Питер-град, выстроенный на костях

"трудового люда", - все страна стала принадлежать народу. Воля его -

непреклонна, радость - безмерна:

Веселись, душа

Молодецкая.

Нынче наша власть,

Власть Советская.

И гусляр наш, начав второй сказ, как бы преобразился. Будто сбросил он

с себя старинную скоморошью одежду и, накинув на плечи потрепанную

шинелишку, подался в Красную Армию. Защищать родную власть от врагов, что

решили вернуть былое, снова закабалить мужиков, опять посадить царя на трон.

Новое появилось и в речи певца. В ней зазвучала частушка, революционная

солдатская песня. "Походка стиха", как любил говорить Есенин, еще больше

оживилась, словам стало будто просторнее, от строк повеяло грозовыми

ветрами, дымом сражений...