Верность
Шрифт:
И теперь…
Надя вдруг заволновалась, попыталась даже встать… Она подумала — нет, недодумала, а просто ей стало совершенно ясно: Семен для нее единственный, самый близкий человек! Она не могла и не старалась назвать свое чувство к нему, но это было очень хорошее, доброе и очень надежное чувство. Потому что всегда, было ли ей плохо или хорошо, она молчаливо считала, что и Семену должно быть плохо или хорошо; потому что никогда и ничего она не боялась в жизни, знала: Семен поможет, Семен придет… Потому что… Ах, не все ли равно почему!
Надя
Но она не могла уже плакать, точно на несколько лет стала старше, научилась владеть собою.
Она лежала с проясненным лицом и удивленными глазами, чувствуя, как возвращается к ней спокойствие и утраченная было надежда на дружбу.
Она сегодня же напишет письмо Семену! Пусть узнает, что Надя Степанова не такая, какой, наверное, казалась ему; что она постоянно чувствовала его рядом, и теперь только и будет думать, как бы встретиться поскорей и не разлучиться: быть хорошими-хорошими друзьями…
Батальон Хмурого, куда попали Аркадий, Федор и Борис Костенко, был сформирован из рабочих городских предприятий. Три месяца он проходил подготовку. В день отправки на фронт — это было в середине октября — Хмурый разрешил ребятам посетить город, проститься с институтом и товарищами.
Из товарищей в городе остались немногие — только те, которые работали на заводе. Все остальные разъехались, кто в институт — в Москву и Свердловск, кто в армию.
…Недолго проработал на заводе Виктор Соловьев. В день, когда ребята уезжали на фронт, и ему принесли повестку.
Мать, большая, широкая в кости, с густыми, но красивыми бровями, слепо толкалась по комнате, по соседям, всем говорила, что «Витеньку забирают»; крупное лицо ее отяжелело, жалко подобрело, и, растерянно укладывая белье, она плакала украдкой: Виктор не любил слез. Он сидел на кровати, опустив плечи, и думал о том, что, наверное, самое тяжелое — это расстаться с домом. Ему хотелось сказать какие-то ободряющие и веселые слова, чтобы мать взглянула так же весело, и тогда очень легко и просто было бы уйти.
Этих слов не было.
Прощай все: книги, мечты, Надя!
…В военкомате он увидел Аркадия Ремизова.
Тот сидел на лавке рядом с Женей. У ног их, на узле, примостились маленькая старушка и девочка лет семи. Старушка держала Аркадия за руку и гладила ее маленькой, худой ладонью.
Аркадий жевал что-то и говорил со старушкой — это была его мать, — близко наклонялся к ней и смеялся, оглядываясь на Женю.
«Что за привычка щурить глаза», — подумал Виктор, встретив суженный в усмешке взгляд Жени.
Аркадий, увидев Виктора, обрадовался, махнул рукой:
— Виктор! Приветствую! И ты? Это здорово! — и с удовольствием рассмеялся.
«Чего он так кричит?» — опять неприязненно подумал Виктор и сухо поклонился товарищу.
Старушка о чем-то
Из военкомата их направили прямо на вокзал.
Шум, крики, беготня, суматоха прощания оглушили Виктора.
Мать вцепилась в его плечо и плакала. Виктор жалко оглядывался.
— Мама… — сердито говорил он. — Мама… — и чувствовал, что у самого трясутся губы.
И тут он увидел Аркадия с матерью. Они стояли в стороне, у стены. Молча, подняв голову, мать трогала пальцами суровое лицо Аркадия. Рядом стояли Женя и девочка. Аркадий наклонился, поцеловал старушку в голову, взял девочку за руку, подвел к матери и тоже поцеловал. Закинув рюкзак за спину, отступил шаг назад и что-то сказал Жене, подняв руку. Та кивнула, Аркадий обнял старушку и девочку за плечи, чуть встряхнул и, круто повернувшись, пошел в толпу. Сзади, держась за его рукав, шла Женя.
Аркадий на голову был выше толпы. Глаза его искали Виктора.
— Виктор! — крикнул он. — Значит, вместе? Ах, как я рад, знаешь! Чудесно! Я в третьем вагоне!
— Ну, мама, — сказал Виктор и легонько стал отнимать ее руки от плеч.
Она залилась еще громче.
Вдруг Виктор услышал, что его зовут.
— Соловьев! Соловьев! — кричал кто-то.
Виктор оглянулся. Сквозь толпу пробирался Петров, бригадир цеха, где работал Виктор.
— Фу, испугался! Думал, уехали, — радостно говорил Петров. — Начальник сказал: достать из-под земли! Записку прислал, держи!
Писал начальник цеха:
«Виктор Петрович! Ты почему не сдал повестку в военный отдел? Сейчас же возвращайся, с военкоматом согласовано. И не валяй дурака — еще успеешь побывать на фронте. А пока надо ехать в Сибирь и работать. Привет».
…Виктор запомнил поредевший вокзал, разочарованное лицо Аркадия в проплывающем проеме вагонной двери, и его слова, брошенные из вагона:
— Ну, прощай! Дуй тогда тут, свирепствуй!
И ободряюще улыбнулся.
Он еще что-то крикнул — уже не ему, а Жене, стоявшей у ларька, где когда-то продавали газированную воду. Крикнул сердитое, побагровев и погрозив пальцем. А потом вновь расцвел улыбкой; Женя быстро кивала и чертила пальцами в воздухе что-то понятное только им двоим.
Потом запомнилась Виктору площадка трамвая, ненужная суетня матери, внимательные взгляды людей.
Дома он бросил узелок на кровать и мрачно сказал:
— Отвоевался!
Мать ушла в другую комнату и там снова заплакала.
Виктор лег на кровать вниз лицом и затих. Он слышал, как мать говорила кому-то на кухне:
— Думаете, он сам хлопотал? Нет, Витенька не такой… — И тише: — Вы знаете, он очень огорчен… Все-таки комсомолец, все товарищи ушли…
Виктор сморщил лицо: