Верность
Шрифт:
Завод эвакуировался. Эшелоны грузились днем и ночью. Виктора валила с ног усталость. Он почернел, страшно исхудал. Его тревожила судьба Нади.
В общежитии ему сказали, что она еще не возвращалась с каникул.
А через день он узнал, что она больна воспалением легких. Он бросился на станцию. Но уже там сообразил, что поездом добираться неловко: от деревни, где жила Надя, до ближайшей станции пятнадцать километров, и дорога неизвестна. Пойти пешком, напрямик, знакомой дорогой? Правда, здесь двадцать пять
Густая и тревожная висела над городом ночь. Виктор вышел на окраину. За кладбищем остановился, прислушиваясь. Что за рокот, чьи это самолеты? В городе каждый день объявлялась воздушная тревога. Виктор ни разу не видел, как бомбили, — бомбы падали в пригородах.
Вдруг фашисты решили напасть ночью? Конечно, этот мрачный прерывающийся рокот принадлежит их самолетам. Ага, где-то далеко забили зенитки, раздался взрыв. Черт побери, если прорвутся, они обязательно начнут бросать бомбы сюда… Почему бы им действительно не бросать сюда, в это место, где находился он, Виктор Соловьев, единственный живой на этом кладбище?
Зябко подняв плечи, Виктор быстро пошел назад. Нет, он мог бы переждать этот налет, но он только сейчас вспомнил, что не предупредил начальника о своей отлучке. Какая жалость, какая жалость, ведь у него было столько времени! Они еще до обеда погрузили станки, начальник отпустил людей на ночь и сам ушел, оставив в цехе дежурного. Почему он, всегда такой предупредительный, персонально о Соловьеве не сказал: «Виктор Петрович, и вы свободны!» Виктор еще тогда подумал, что начальник чем-то недоволен. Чем? Ведь Виктор исполнительный работник, не имеет ни одного замечания. А вдруг начальник нарочно ничего не сказал о Соловьеве, желая испытать его, или ждал, что он, Виктор, сам подойдет и попросит разрешения уйти на ночь? Что же делать?.. Нет-нет, надо обязательно поговорить с ним лично, неужели это неясно?
Виктор шел, все убыстряя и убыстряя шаги. Он уже представлял, как начальник станет кричать на него за самовольную отлучку и он признается: «Да, виноват», — и даст слово больше не отлучаться.
…В дверях цеха его встретил дежурный.
— Никого нет, — сказал он.
— А… начальник?
— Еще днем ушел, вы разве не знаете?
Виктор постоял, потом медленно повернулся и побрел в темноту.
…Днем к нему пришел Семен Бойцов. Он был тоже очень худ и грязен, но весел. Вызывающе сказал:
— Надежда лежит в госпитале. Левый берег, тридцать третья школа. Она тебя, понимаешь, очень хочет видеть.
И отошел покашливая.
Виктор отпросился на полчаса. Выйдя с завода, он почти побежал.
…Семен о болезни Нади узнал вечером. Он позвонил на станцию — поезд уже отправился, следующий — через сутки.
Он выбежал из проходной завода и постучался в квартиру
— Не имеет значения, — сказала женщина, — все перепутано.
— Это правильно, — устало подтвердил Семен.
Главный инженер вышел в трусах. Он выслушал Семена с закрытыми глазами, покачиваясь. Монотонно сказал:
— Не могу отпустить. Ни на час. Завтра отправляемся. В Сибирь.
Помолчал и разлепил веки.
— Так-то, Сема, Семушка…
У Семена дрогнуло сердце. Никогда начальник его так не называл. Милый, милый, сердитый начальник!
Тихо потупясь, Семен сказал:
— Это нельзя. Мне нужно. Вы поймите.
Главный инженер молчал. Он опять закрыл глаза и ждал, покачиваясь.
— Я сейчас пойду, — сказал Семен. — Двадцать пять километров. Ерунда!
— Машин на заводе нет, — тихо, раздражаясь, проговорил главный инженер.
— Я пешком. Я до утра вернусь.
— С ума сошел! Двадцать пять километров. Марафонский бег. — Начальник опять раскрыл глаза и вдруг сказал: — Возьми мой велосипед. Кончено! — И в трусах пошел через двор в сарай. — Утром вернись или умри.
Семен решил вернуться, а не умереть. Что было с ним в дороге, он вряд ли смог бы последовательно вспомнить. Несколько раз падал, до крови рассек подбородок, бежал, таща за собой велосипед там, где нельзя было проехать…
Рассветало, когда добрался до деревни. Она была пуста — родная деревушка, где прошло его детство, где он впервые встретил девочку Надю.
Тетя, конечно, не помнит его. Сколько лет прошло!
Семен постучался в закрытый ставень.
— Кто? — испуганный старческий голос. Там не спали.
— Надю, — хрипло сказал Семен.
Ему открыла старушка. Тетя. Как постарела!
— Вы Витя? — спросила она.
Семен не ответил, прошел вперед. Надя лежала в углу на кровати. Белое ее лицо в полумраке комнаты почти сливалось с подушкой.
— Это Семен, — тихо произнесла она. — Я знала…
И натянула на голову одеяло.
— Надя, — позвал Семен, дотрагиваясь до постели. — Надя!..
Она молчала. Старушка сказала:
— Плоха, — и, всхлипнув, отвернулась.
Надя откинула одеяло.
— Подними меня, Семен. Не смотри на меня. Я… за шею. Тетя, помоги. Это Семен Бойцов. Ты помнишь? Он приехал за мной. Я говорила тебе…
Она закашлялась, откинув голову. Семен держал ее под руки. Он никогда в жизни не прикасался к ней! Никогда в жизни…
Но нет, он не думал сейчас об этом. Он готов был заплакать от радости за себя. Он первый раз чувствовал себя таким сильным и мужественным, защитником Нади. Он говорил коротко и твердо:
— Осторожней. Дай руки! Держись! Давайте платье!