Верность
Шрифт:
— Какая там учеба? Мобилизация и… учеба. Очень мило.
— Значит, в вас пока не нуждаются в армии, — сказал Ванин. — Учитесь. Таков приказ.
— А Аркадий, а Федор? — с дерзким блеском в глазах спросил Семен.
— Я уже не ваш, — буркнул Аркадий.
— Для меня приказ запоздал, — сказал Федор. — Я успел раньше.
— Вот видите, — проговорил Ванин. — Они успели раньше.
Федор спрятал улыбку. «Ворчливый какой стал», — подумал он.
Надя заметила:
— Обидно и странно. В такое время — уезжай куда-то в Свердловск… Может, тут что-нибудь неправильно,
Ванин засмеялся и подсел к Жене.
Надя, досадуя на себя («Вот, подумает Александр Яковлевич, глупая какая!»), проговорила:
— В крайнем случае я пойду на завод. Только я не понимаю, были бы мы специалисты, а то ведь окончили только первый курс.
— Научат, — сказал Ванин, — поставят мастерами, бригадирами… Вам легче будет освоить любую специальность, народ грамотный. К тому же это вам пригодится в будущем.
Надя еще в школе окончила курсы медсестер и теперь думала: выходит, напрасно хлопотала? Нет, она твердо решила: отвезет вещи к тете в деревню и пойдет в военкомат. Кто имеет право ее «затирать»? Только не надо говорить об этом Александру Яковлевичу, а то сощурит глаза и тихо, мягко так спросит: «В какой цех вас назначили?», или: «Когда едете в Свердловск?» — и конец.
Но Ванин будто насквозь их видел. Он не напоминал о необходимости выполнения приказа. Он знал: пошумят, пошумят да и пойдут туда, куда прикажут.
«Эх, Аркашка, Аркашка, как у нас неудачно все!» — думала Женя. Она знала: ей придется отстать от товарищей, потому что у нее будет ребенок.
Аркадий стоял с Костенко и Семеном у карты.
Борис о чем-то спорил с Аркадием, а Семен молчал с таким лукавым выражением, словно он знал что-то очень важное, но не хотел сказать.
В общем разговоре нельзя было разобрать, кто о чем говорит. В комнате стоял негромкий ровный гул.
Вошел Сережка Прохоров. Он по-хозяйски прикрыл дверь и остановился, блеснув очками:
— Здравствуйте!
Ему не удивились. Поздоровались спокойно и опять занялись беседой. Сережка прошел к Ванину, сел рядом, тот подвинулся.
— Ну, еле добрался, — сказал Сережка. — На товарном…
И все сразу вспомнили, что Сережка уехал на каникулы, раньше всех сдав экзамены, что он последнее время «задирал нос», как сказала Женя Струнникова, приписывая это его успехам в учебе.
Все об этом вспомнили и сразу забыли. А Сережка в это время оживленно рассказывал повернувшемуся к нему Ванину:
— У нас в военкомате со мной и разговаривать не хотели. Каникулы? Я говорю, каникулы. Ну и прекрасно! Кончатся каникулы — езжай в институт, не мешайся тут. Вот, думаю, путаники! «Садись, — говорю себе, — на буфер, кати в институт… А то опять как бы выговор не влепили».
Он засмеялся. Ванин засмеялся тоже, взял его за ухо и легонько крутнул. Сережка дернул головой, вскочил с дивана, быстренько подошел к ребятам у карты. Там что-то сострил. Те захохотали и опять, уже вчетвером, впились в карту.
Женя посмотрела на них, и слезы наполнили ее глаза.
— Ну зачем? — тихо сказал Ванин, дотрагиваясь до ее
— Да разве я… плачу? — звонко ответила Женя, так что все притихли. — Я не плачу. — Голос ее был готов оборваться, губы вздрагивали, а слезы текли по щекам. — Как услышала… все… так жалко, так жалко… стало… Вот посмотрю на все; на окно, на стол, на улицу, на вас всех — и не могу… Как подумаешь… Боже мой, неужели серьезно? Вдруг ничего не будет этого… — Она быстрым движением повела рукой вокруг и торопливо, боясь, что не сумеет высказаться, продолжала: — Говорят, Родина… Я не знаю, у меня так: вот как мы учились, работали, отдыхали, бранились иногда, дураки… Как это все было хорошо, как хорошо… все! Боже мой…
Она умолкла, положив руки на колени.
Было тихо и сумеречно. Где-то за стеной журчала вода из незакрытого крана. Все были неподвижны, каждый думал о своем. Федор опять сел верхом на стул, оперся подбородком о спинку. Семен стоял лицом к Наде. Его душил галстук. Надя печально поникла. Аркадий уткнулся в окно, чуть раздвинув портьеру.
— И вот, — тихо продолжала Женя, — вдруг ничего не будет, не будет института, садов, музыки… Ничего! Нашей студенческой комнаты… Аркашка не будет заставлять меня учиться…
— Меня… прорабатывать на собраниях, — сурово сказал Сережка.
И опять все утихли.
И вдруг негромко, медленно поднимая голову, запел Федор:
В далекий край товарищ улетает, Родные ветры вслед за ним летят. Любимый город… —подхватил Аркадий, загораясь и расправляя плечи, —
…в синей дымке тает… Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд… —взял на лету Ванин.
Песня смелела, укреплялась входившими в нее новыми голосами. Аркадий мягко ходил, помогал песне руками, лицом, улыбкой; девушки смягчали ее чистыми звуками голосов:
Пройдет товарищ все бои и войны, Не зная сна, не зная тишины. Любимый город может спать спокойно, И видеть сны, и зеленеть среди весны. Любимый город…Надя вдруг вскочила и выбежала, хлопнув дверью.
— Вот, сами расстраиваете! — воскликнула Женя и закрыла лицо руками.
Никто не оглянулся на нее. Все пели песню.
Сбежав с бетонных ступеней института, Надя пошла тише. Ночной влажный ветерок легко касался разгоряченных щек. Еще звенела в сердце песня, а перед глазами стояли дорогие лица ребят.
Она шла по тротуару осторожно, боясь оступиться; ночь лежала плотная, четко — шляпками белых гвоздей — светились звезды. Где-то за парком темнел город. Раньше отсюда было видно, как поднимались в гору трамваи. Сейчас все темно, только в стороне неярко вспыхивал синий свет.