Верность

Локотков Константин Петрович

Дальше сок поступает… Впрочем, что дальше, рисуется Федору пока в общих чертах — очистка, выпарка, уваривание, кристаллизация… Все это еще предстояло изучить. Но вот диффузионный процесс Федор знает хорошо. В принципе — и в некоторых уже деталях — ясен и будущий непрерывно действующий аппарат. Но расчеты, требовавшие знаний прикладных наук, оказались пока не под силу. Федор отложил эту работу.

— Ничего, ничего, — ободрял Трунов, — еще четыре года — овладеете.

Четыре года! Четыре года институтских будничных занятий, а жизнь не ждет…

Федор взял

новую тему — реконструкция отечественного резьбонарезного станка. И опять не хватало углубленных знаний механики.

— Одна фантазия — ненадежный конек, — сказал Трунов. — Надо работать, товарищ Купреев. В вашем натиске нет сосредоточенности, а в мыслях — научной стройности.

На вопрос, что для этого нужно, Трунов ответил:

— Единственно, что могу пожелать вам, товарищ Купреев: следуйте советам великого Павлова. Считайте их обязательными для себя. И тогда вы добьетесь успеха.

Будни, занятые до краев лекциями, лабораториями, комсомольскими делами, оставляли очень мало времени для семьи. Федор вырывался к сыну только в выходные дни. Марина была здесь же, в институте, пусть они встречались коротко и торопливо, но Федор все-таки был доволен: Марина рядом! Все впереди казалось ясным и прочным. Трудная студенческая жизнь — она теперь у Федора общая с Мариной. Он гордился, что сумел приобщить ее к своему делу. Дальше, за чертой пяти институтских лет, — самая желанная жизнь, и Федор мог мечтать о ней теперь не один.

Мог мечтать… Нетерпелив ли он настолько, что вдруг опять забеспокоился, встревоженный? Во внешне дружеском внимании Марины внезапно почувствовал неправду, не находя даже того доверчивого, простого отклика, что находил прежде. Что случилось? Он не имел возможности уделять Марине столько времени, сколько уделял, когда готовил ее к вступительным экзаменам. В этом причина? Ах, конечно, какой он близорукий: ведь ей так трудно учиться — ребенок, домашние дела… Досадуя на себя, Федор начал регулярно заниматься с ней, отдавая, этому дорогие, очень нужные самому часы. С горечью увидел, что часы совместных занятий тягостны для Марины. Сперва не поверил себе, но чем пристальнее вглядывался в жену, тем определеннее становилось это ощущение.

Со стороны могло казаться все благополучным: сидят мирно, муженек читает, женушка слушает… Вдруг плохо скрытый зевок, нетерпеливый жест, незримый холодок скуки. Теряя смысл прочитанного, Федор говорил:

— Марина, будь внимательней.

Она медленно краснела, опускала глаза.

— Хорошо.

И сидела с обиженным и замкнутым лицом.

Федор злился, бранил ее в душе за леность и потом с чувством раскаяния привлекал к себе.

Его радовало, что первые же дни учения в институте оживили Марину. Но и другое он стал примечать в ней: стала беспокойней в движениях, во взгляде появилось что-то новое. Раньше, например, встречая на улице красиво одетую женщину, она холодно, даже немного вызывающе проходила мимо в своем скромном пальто; теперь, увидев модницу в блестящем наряде, она встревоженно и зябко поводила плечами, и лицо ее сразу делалось

усталым и грустным.

Федор говорил что-нибудь вроде: «К такому платью да еще бы голову…» Она смеялась, и легкая краска оживления вновь приливала к ее лицу.

Федор знал: раньше она любила слушать оперетты. Но теперь вдруг решительно отказалась посещать их.

— Почему? — спросил Федор.

— Не нравится, — уклончиво ответила Марина.

— Да, — задумался Федор, — красивая неправда.

Она как-то странно, немного насмешливо и сожалеюще посмотрела на него.

— Ты думаешь?

— Конечно. Блеск, мишура…

— Позволь, а опера?

— Опера — другое дело. В ней я вижу правдивые человеческие чувства и забываю об условностях сцены.

Она больше ничего не сказала, но, видимо, не согласилась с ним.

Все чаще и чаще Марина, не ожидая мужа, одна уезжала к сыну, который находился у матери, в городе.

Федор давно научился безошибочно угадывать, когда Марина недовольна чем-нибудь, хотя она сама старалась не показывать этого. Но теперь Марина почти всегда была недовольна, и, встречая ее в институте внешне спокойную, строгую, такую же, как всегда, он все чаще и чаще чувствовал холодок отчуждения.

— Марина, что с тобой?

— А как по-твоему?

— Не знаю.

— Вот и плохо, Федор.

— Ну, в чем дело? Скажи!

— Оставим это. К чему?

— Но я хочу знать.

— И что? Что-нибудь изменится?

Да, если даже он сам был виноват в ее отчуждении, ничего не могло измениться. Но он не считал себя виновным. Он шел к поставленной цели упорно и страстно, и пусть ошибался и метался в поисках — не было на земле ничего такого, ради чего он поступился бы своей мечтой. Ведь мечта эта была связана и с Мариной тоже. Неужели она не принимает его дело как родное, самое главное в жизни? Федор хотел, чтобы оно стало главным и для нее. Но чем настойчивее он был в этом своем желании, тем непоправимее отходила от него Марина.

Что он мог сделать? Встревоженный, на время оставлял свои учебные дела, водил Марину по театрам, с ней и с Павликом в выходные дни до темноты гулял в парке; предупредительной и тихо счастливой была Марина в эти дни. Но книги и чертежи властно тянули к себе, и, видя беспокойство Федора, Марина настораживалась и вновь замыкалась в своем маленьком, непонятном ему мирке.

Они жили на стипендию. Видя, как Марина болезненно, хотя и желая это скрыть от него, переносит неустройство их жизни, Федор сказал ей однажды:

— Ты очень нетерпелива. Сразу ничего не делается.

— А разве я требую чего-нибудь от тебя?

— Требуешь! Требуешь молча и неотступно!

Неужели он сказал это так резко и обидно, что заставил ее побледнеть?

Она ответила тихо, расширив посветлевшие глаза:

— Этого еще недоставало! Я прошу не вытягивать у меня из души то, в чем я еще сама себе… боюсь сознаться.

Сказала — и испугалась. Странно выпрямилась, подняв задрожавшие пальцы к подбородку, будто ожидая удара. Повернулась и, прижав платок к лицу, быстро вышла.