Верность
Шрифт:
— Не механически выбыл, — деловито поправлял отец, — а решил, что достаточно поработал. Хочу пожить для себя. И знаешь что? Отправляйся на улицу, покричи там… — И хитро осведомлялся: — Подарочек наденешь?
В словах Виктора Марина чувствовала правду, но ее удивляла непоследовательность брата. Раз уж имеешь убеждения — отстаивай их до конца и в жизни руководствуйся ими. Нет, пошумев, раскритиковав и отца и его безделушки, Виктор через час забыл обо всем; посвистывая, любовно оглядел немыслимой окраски и формы заграничный джемпер, надел его и отправился мести улицы широким клешем.
…Читая письмо еще и еще раз, Марина испытывала все более отчетливое чувство досады и растерянности. Был какой-то
Не там ли, где идут рассуждения о ее замужестве, скрывается этот смысл? Марина боялась ответить себе. Было такое ощущение, как если бы ее будили от хорошего, спокойного сна резким, неприятным голосом.
Отец… Какое он имеет право так бесцеремонно рассуждать о ее замужестве?! Ну кому какое дело — пусть даже интересуется родитель, — по любви она пошла или не по любви? Да, по любви! Она не спросила, обеспеченный ли Федор человек. И не два, не три месяца она знает Федора, а еще девчонкой отметила среди товарищей брата. Злилась, когда дергал за косы, насмешливый, но прощала. Была уверена, что он не такой, а серьезный, хороший, добрый. Что же такого, что сначала понравился внешностью? Да нет, если уж говорить прямо, какая у него особенная внешность? У него простое, честное лицо. Нет, она не ошиблась, не ошиблась! Марина готова была повторять это тысячу раз, как вызов тайному, жестокому смыслу письма.
…Она пошла за Федором, повинуясь лишь голосу сердца. Ничто не пугало и не смущало Марину. Ее трогали наивные пустяки семейных радостей, когда Федор получал стипендию и приходил домой веселый. Ей нравилось идти с ним и Павликом с реки на виду у людей и где-нибудь в укромном местечке робко поцеловать мужа в прохладную щеку. Она любила сидеть с Федором, обняв его за плечи, и просто молчать или слушать его. Ей было и так хорошо в настоящем, и пусть продолжается это настоящее, и не надо лучшего. Она чувствовала себя за широкой спиной Федора так же спокойно и бездумно-легко, как раньше за отцом. И как раньше уход отца вдруг вызвал у нее страх за все, к чему она привыкла и что считала невозможным и нелепым изменять, так и сейчас вмешательство Федора в ее спокойное созерцательное счастье породило в ней страх и растерянность.
Он заставил ее учиться. Он сделал это незаметно, настойчиво, но все же заставил: готовясь в институт, она подчинялась его воле. Что же, Марина с покорностью приняла это. Она давно стала замечать, что ее внутренняя тихая жизнь непонятна мужу. Он не только не видит жены, ему некогда оглянуться на себя. Нет, Марина не обвиняла Федора. Наверное, все близкие ему по интересам люди такие же, как и он. Тут ничего нельзя изменить. Мир Федора и его товарищей представлялся Марине лишенным обычных житейских красок. Там все очень серьезно, все подчинено делу: простые человеческие потребности — наслаждение природой, любимым лицом, музыкальным звуком — всем, чем светло и особенно окрашивалась жизнь, — эти простые потребности казались Марине не только ненужными людям, на которых хотел походить Федор, но даже странными, мешающими им делать большое, необходимое дело. Потому что надо же было кому-то заниматься наукой, руководить учреждениями, открывать новые земные сокровища и вырабатывать из них богатства для народа. Этим и занимались, думала Марина, люди, совершенные по своим умственным способностям, люди, которых не волнуют и не должны волновать житейские нехитрые радости.
Но ведь и другие люди есть на свете! Не вина Марины, что не родилась она для высоких дел, что она не только не в силах догнать Федора, но и не видит для себя необходимости в этом. У нее свои, пусть маленькие, но дорогие ей интересы. А Федору они чужды и непонятны. Он стремительно шел в свое светлое завтра и звал — нет,
Когда Федор успокоится? Через пять лет? Но и тогда, инженером, опять будет стремиться дальше, захочет знать больше того, что уже знал. Ничего не надо Марине. Достаточно ей маленького домашнего счастья. Но могла ли она признаться в этом Федору? Ни за что! Наблюдая людей, она с досадой и удивлением обнаруживала, насколько смешна, убога ее глупая маленькая мечта. Как же так вышло, что она почти в одиночестве оказалась со своими хлопотами? Кто виноват? Да и позволительно ли искать виновника? Ей дорого все, чем она жила, и ничего в себе не считала она ошибкой или посторонним влиянием. Казалось, тут все было ясно и незачем раздумывать и волноваться. Однако тревога не давала покоя. Марина искала оправдание своему одиночеству. И нашла. Это было простое, облегчающее решение: всем хватит места под солнцем, и, может, потому оно и одинаково ласково для всех, что каждый имеет право жить так, как велит сердце.
…Марина складывает письмо с видом человека, покончившего с трудным делом, и прячет на дно чемодана. Какая глупость — искать отсутствующий недобрый смысл в невинном родительском письме! Он все такой же, отец, — рубит сплеча. Да и пристало ли ему считаться с тактом, если беседует с собственной дочерью? Помнится, не такие вещи говаривал в прошлом — посмеешься только и уйдешь, чтобы скорее успокоился.
Все они, наверное, такие — отцы!
Но к письму все-таки не было охоты возвращаться. Пусть лежит себе в чемодане! Виктор как-то сравнил письма с отстрелянными гильзами. Что ж, может, он и прав.
Чем заняться сегодня? Федор чуть свет ушел в институт. И вчера Марина его не видела: спала, когда вернулся. И так почти ежедневно.
Можно найти оправдание одиночеству, но разве легче от этого? Едва Марина отвлекалась от домашних дел и оставалась одна, тяжелая скука начинала давить сердце. Проходил час-другой, наконец ловила обрадованным взглядом возвращающегося Федора. Кормила, с надеждой и робостью смотрела в его усталое лицо: «Неужели и сегодня не побудем вместе хоть один час, свободные от дел?» Нет, он устал, идет спать. Через полчаса вскакивает, встревоженный:
— Так можно всю жизнь проспать!
И опять убегает, захватив книги и мельком поцеловав жену и сына…
Он молодец, конечно. В институт пришел, имея семилетку и рабфак. Ему надо очень много работать, чтобы стать хорошим инженером. Марина не мешает ему. Пусть работает. Только… Ах, Федор, Федор, он ничего не видит и не замечает…
Едва узнав, что Марина принята, Федор позвонил домой. Он плотно прижимал трубку к уху, стараясь расслышать ее радость.
Голос Марины был ровен и спокоен.
— Ну вот и хорошо… Спасибо.
— Ты рада?
— Конечно…
— Я, понимаешь, первый… Подошел, смотрю… есть!
Он смеялся и жестикулировал у трубки, а Марина молча слушала. Сухой и резкий треск в телефоне мешал ему уловить ее тихое и ровное дыхание.
— Хорошо, хорошо. Ты сегодня скоро придешь?
— Я, Марина, сегодня не скоро приду. У нас заседание.
Она не сразу, как-то скучно и неуверенно сказала:
— С сыном наказание, капризничает… Наскучило ему дома. Может, на речку пойти с ним?