Верность
Шрифт:
— А… какая комната? — неловко спросил Семен и еще больше покраснел от досады: он знал, в какой комнате жил Купреев. — Хорошо. Я с удовольствием.
А когда Федор отошел, Семен вспомнил, что в той же комнате жил и Виктор Соловьев. Он хотел сразу побежать и отказаться, но было уже поздно: Федор входил в комнату комитета комсомола.
Глава шестая
Федор поднялся по цементным ступеням на второй этаж, обогнул фотолабораторию, раздвинул портьеру на балкон и сказал капельмейстеру Сережке
— Потише можешь?
Сережка, поправив очки, оглянулся на музыкантов.
— Ребята, предлагают потише. Как? Удовлетворить?
Кто-то басом:
— Отказать.
Сережка развел руками:
— Отказать.
Федор сказал:
— Стекла дрожат, с ума сошли!
И, не дождавшись ответа, задернул портьеру, повернул налево и остановился перед кабинетом Ванина. Постучался.
— Александр Яковлевич, можно?
— Пожалуйста.
Ванин откинулся на спинку стула, поднял усталые глаза. «Ленин», — прочел Федор на корешке книги.
— Садитесь… — Ванин смущенно почесал пальцами щеку. — Оркестр этот… Меня словно в бочку запаковали и сверху дубасят.
— Я им говорил.
— Ну?
— «Отказать».
Ванин засмеялся.
— Я настаивал, чтобы оркестр сидел на положенном месте — перед сценой, а Прохоров с вашего позволения опять залез на балкон, — сказал Федор.
— Ну да, ну да, — закивал Ванин, — я ему разрешил.
И опять смущенно, не пряча ясных, с хитроватыми искорками глаз, почесал пальцем у носа, поднялся и мягко прошел по ковру. В небольшой его комнате было тихо, уютно, на столе стояла лампа под матовым абажуром. Совсем неуместной казалась возня за перегородкой — звяканье инструментов, сдержанный смех.
Ванин полагал, что, если они будут очень принципиальными в таких мелочах, как эта: где сидеть оркестру, что, собственно, не меняет сути дела (все равно играют неважно), они добьются того, что оркестр разбежится. А так — и оркестр играет, и ребята довольны: им сверху все видно.
— А главное — их все видят, — усмехнулся Федор.
— Да, и это важно, — весело откликнулся Ванин.
— А вы знаете, Александр Яковлевич, Прохоров, к которому вы так благосклонны, очень неважно учится. Вряд ли его допустят до сессии — четыре задолженности по зачетам.
— Да, я знаю. Вы говорили с ним?
— Нет, я еще не успел. Говорила с ним групорг первого курса Степанова.
— Ну и что?
— Упрямый паренек. «Я, — говорит, — не подлежу вашей обработке».
— Ишь ты какой! — качнул головой Ванин. — Обработке!
— Да… Кроме того, скверно стал вести себя в быту.
— Как? — Лицо Ванина стало серьезным.
— Начал пьянствовать. Связался с какими-то ребятами из города, каждый день — до полуночи. А вчера разбил стекло в умывальнике.
— Пьяный был? — испуганно спросил Ванин.
— Да.
— Вот это самое отвратительное! — Ванин, сморщившись, как от боли, быстро прошел к столу, сел, опять встал и принялся ходить по комнате. — Отвратительно, что люди своим легкомыслием опошляют, — он на секунду задержался и в волнении не сумел подыскать нужного слова, решительно махнул рукой, — все опошляют! И вот, видите,
— Не замечали раньше.
— Вот! А потом — пошел! Ай-яй-яй!..
Он покачал головой, опустив перед собой сцепленные пальцы рук.
— Вот мы много уделяем внимания отличникам, передовым ребятам, — продолжал он, — а о таких, как Прохоров, иногда забываем. А ведь и он нам дорог как человек, мы должны драться за каждого. И потом, ведь он влияет на других! Сразу же заняться им, немедленно!
— Хорошо.
— И вот что: если уж он очень упрям, хорошенько встряхнуть его! Для упрямых это иногда полезно. — Остановился, твердо посмотрел на Федора. — Он очень упрям?
— Мне кажется, да.
— Ничего не делайте без меня. Докладывайте.
Ванин постоял, хмурясь, потом подошел к двери, прислушался. Оркестр исполнял медленный вальс. Ванин слушал, подняв голову, и лицо его отражало простодушно-живое внимание.
— Соврал! — вдруг досадливо щелкнул пальцами, повернулся к Федору, будто ища сочувствия, заметил его улыбающийся пристальный взгляд и рассмеялся.
Потом они еще долго сидели за столом, просматривая план работы на месяц, сводки соревнования с московским вузом. Приезд бригады москвичей по проверке хода соревнования ожидался в ближайшее время.
— Учтите, Федя, вы будете отчитываться о работе комсомольской организации на том же заседании парткома, в присутствии москвичей. А работой вашей я недоволен, прямо вам скажу.
— Не знаю, Александр Яковлевич! Я делаю все, что нужно и что могу, и хочу сделать хорошо. Значит, не получается, не умею, — с досадой сказал Федор.
— Я верю в ваше желание сделать все хорошо, — мягко проговорил Ванин, — и вы можете! Но у вас получается все как-то односторонне, частности играют самодовлеющую роль. Зачем вы, например, убили столько времени и энергии на организацию сегодняшнего — второго по счету — литературного вечера? Мы с вами беседовали о литературе, помните? Я вовсе не хотел направлять ваши усилия только в эту сторону, я имел в виду общее образование. Вот вы литературный вечер организовали, а теоретическую конференцию по вопросам технологии производства и вторую — по истории партии — отодвинули на неопределенный срок… А ведь историей партии вы далеко еще не достаточно занимаетесь…
Внимательно взглянув на Федора, Ванин быстро закивал головой.
— Да, да! Многие из вас рассуждают так: я советский человек, мне все ясно и так, я верю своей партии, своему правительству, зачем мне теория? Это неправильно, вредно! Да, у большинства из вас есть хорошая советская интуиция. Но сколько я знаю в жизни примеров, когда человек, здоровый, сильный советский человек, но не вооруженный ясным коммунистическим мировоззрением, плавает, извините за грубое слово, в самых элементарных вопросах. И в конце концов теряется, оказывается банкротом. А ведь вы, кроме того, призваны руководить молодежью. Вы мне скажете, что сдали курс по истории партии, но ведь этого недостаточно, надо повседневно, глубоко изучать первоисточники марксизма-ленинизма.