Верность
Шрифт:
— А Лиля — ох, бестия девчонка! — только щурит глаза, провожает их взглядом, — смеялся Абросимов.
Сергей признался директору, что помимо особой заинтересованности в слесаре-установщике, у него есть еще надежда: присутствие Лили Овчинниковой подтянет паренька.
Степан Ильич вызвал к себе Фролова, спросил:
— Ну, Федор Данилович… Завещание оставил?
— Какое завещание? — изумился Федор Данилович.
— Да вот, слышал я, самоубийством хочешь кончить. Ай, ай, ай! Скверные дела! Как же я обойдусь без начальника инструментального цеха? Не могу, не согласен. Я нашел выход: раз уже
Федор Данилович сделал большие глаза. Что? Глазнев сводит его в могилу? Кто это сказал? Да это парень, знаете, — Федор Данилович торжественно поднял руку, — незаменимый парень!
Сергей отвернулся, пряча улыбку. Директор, пытаясь сохранить строгий вид, настаивал: Абросимову очень нужен слесарь, и он, директор, не видит иного выхода, кроме как направить туда Глазнева, — работа несложная, как раз для него.
Ну, с Федором Даниловичем только свяжись. Разошелся — опять, опять на него наседают, и так программа трещит, — людей нет, материалов нет…
— Ты еще «караул» закричи, — усмехнулся директор.
Федор Данилович вскочил и, неожиданно распалившись, заявил, что действительно скоро закричит «караул», если этот, этот… — он не находил нужных слов, а только кивал в сторону Сергея, — молодой начальник передового цеха («молодой» и «передового» выговаривал с ударением, — Федор Данилович был самолюбив и везде говорил, что завком, распределяющий места в соревновании, не знает условий и жизни в цехах), — если этот молодой начальник передового цеха не перестанет заваливать инструментальный цех заказами на прессформы, не идущие пока в производство. Правильно, честь и хвала ему, этому молодому передовому начальнику, — он думает о будущем, он заглядывает пытливым оком в завтрашний день, — прекрасно! — А ему, Фролову, что остается делать? Работать на одного Абросимова? Пожалуйста, он, Фролов, согласен, — только не спрашивайте других заданий. А то как чуть что, так: Фролов — штампы! Фролов — резцы, метчики! Фролов — то, сё, пятое, десятое… А людей нет, материалов нет…
Действительно, ему было трудно, старому мастеру Федору Даниловичу Фролову. Даже в мирные времена, когда хватало опытных рабочих и не было недостатка в материалах, цех часто лихорадило…
Директор не стал настаивать на переводе Глазнева.
Сергею рассказывали: Илюша, узнав, что «счастье было близко», заявил Фролову: или отпустите к Абросимову или ой, Глазнев, не работает. Полсмены сидел у дверей цеха, подперев голову руками. Табельщица потребовала письменного объяснения, оно было ей нужно для оформления дела в суд.
— Как на прогульщика, — сказала она, — очень просто.
Илюша посмотрел на нее странным, отсутствующим взглядом и, вздохнув, побрел к своему рабочему месту.
В цех пластических масс он заходил реже, а вскоре совсем перестал там показываться.
Сергей заметил, что дружеские отношения между новичками в первую очередь определялись общностью или близостью рабочих мест. И для него в каждой бригаде была едва ли не самым важным именно дружба между работницами.
Шаловливую, веселую Лилю Овчинникову вряд ли могла тревожить
У нее были нежные руки, привыкшие держать лишь книжки да тетради; рассказывая о ней директору, Сергей говорил так, как если бы Лиля была лучшей его работницей. Нет, она не была лучшей. Ее вообще нельзя было пока назвать работницей.
— Если бы не война, — говорила Лиля, — я ни за что не пошла бы сюда, — вот еще! — в жаре да в пыли… Мне учиться хочется…
Раньше она работала в заводоуправлении. В цех перешла сама.
— Никто не заставлял, — ответила она, когда Сергей спросил, что заставило ее перейти в цех. — Неловко как-то там… на пульте… все что-то делают, а ты… только регистрируешь…
— А здесь что?
— Здесь? Здесь — детали…
Но когда брала детали, на лице ее появлялось грустное выражение. После работы очень старательно мыла руки и с печальным вниманием рассматривала платьице, — не посадила ли где пятна?
Она ничего не умела делать, хотя бралась за все.
«Маленькая, изнеженная и все-таки мужественная девочка: «никто не заставлял», — в жару, в пыль, — ах ты, милая моя», — думал о ней Сергей, наблюдая, как тонкими пальцами она обламывает наплывы с деталей.
Лиля работала на доделке. Эта операция, по сравнению с другими, была наименее трудной — на доделке обрабатывались готовые пластмассовые детали.
А рядом с отделением доделки стояли большие, жаркие гидравлические прессы и такие же, как и Лиля, девушки — может быть, немного старше — выполняли сложную работу по запрессовке деталей.
Лиля не подходила к прессам. Ей рассказывали, что в прошлом году у одной из девушек, задремавшей у пресса, расплющило указательный палец. Лиля обходила прессы, как обходят будку, на которой написано: «Не трогать! Смертельно!».
Но она была мужественной, и когда Сергей сообщил: она переводится подсобной работницей к прессовщице Насте Рукавишниковой, Лиля самоотверженно согласилась.
Настя Рукавишникова, полная суровая девушка, работала бригадиром прессовщиц. К Лиле она относилась с нежностью, очень неловкой и застенчивой. Сергей решил, что лучшей подруги для Лили Овчинниковой и не надо желать. А что касается будущего Лили, то Сергей хотел видеть ее, по меньшей мере, мастером отделения гидравлических прессов.
Лиля работала на подготовительной перед запрессовкой операции. Но все чаще Сергей имел возможность наблюдать, как Настя, стоя у пресса, что-то рассказывает, двигает рычагами, жестами приглашает Лилю подойти и посмотреть. Лиля — она работала рядом за столиком — вставала и, недоверчиво улыбаясь, заглядывала в матрицу.
Понемногу она начала перенимать у Насти Рукавишниковой первые навыки работы на прессе. Вот в это время и зачастил в цех Илюша Глазнев. Как только Настя Рукавишникова узнала, зачем подолгу торчит на «бойком месте» этот белобрысый паренек из инструментального, все ее мысли, казалось, сосредоточились на одном: как бы оградить от него Лилю Овчинникову; наверное, до нее дошла худая слава Илюши, в стенной газете инструментального цеха его обозвали лодырем.