Верность
Шрифт:
С министром он не беседовал. Просидел молча около часа, потом встал, громко сказал: «Утро вечера мудренее», — и ушел твердой походкой.
На следующий день он не появлялся в кабинете. Звонил откуда-то из цехов и до глубокой ночи в заводские телефонные разговоры вплетался его веселый, чуть хрипловатый голос: «Товарищи, если не выполним программу — грош нам цена… Начальник инструментального, без паники! Что там у тебя опять не ладится?»
Вечером вместо маленькой, непоседливой, за диспетчерский пульт села другая девушка-оператор. Она была не старше своей подруги и ростом не выше. Внимательный человек сказал бы даже, что она похожа на первую девушку;
— Степан Ильич, возьмите трубочку…
Это нравилось директору.
Он думал: «Ну вот, давно бы так, девушка… Догадалась, наконец… А то звонит, понимаешь ли…»
Степана Ильича назначили директором накануне войны. Он не успел хорошенько ознакомиться с производством — завод пришлось эвакуировать на Восток. Была стройная, установившаяся технологическая система, которую надлежало изучить, и вдруг все сдвинулось с места, перемешалось, растянулось эшелонами на тысячи километров… А здесь на месте — полная неразбериха: станки, ящики, машины…
Степан Ильич делал все, что, как он был уверен, делал бы другой на его месте: добывал материалы, требовал людей у областных организаций, собирал начальников цехов, торопил их с монтажом и… поражался, как быстро растет завод.
Раньше он считал: «Если хочешь сделать хорошо и прочно — сделай сам». А здесь поневоле во многом пришлось доверять подчиненным.
Иногда отдавал распоряжения — решительно, твердо, зная, что иного выхода нет, а сам не мог представить, как люди будут это выполнять; ему казалось, что наступил, наконец, тот предел, за которым уже бесплодны человеческие усилия. Но выхода не было, и он ободрял людей, звал их поверить в свои силы; подавив, заглушив сомнение, не щадил себя, и вдруг проблескивала надежда, какой-нибудь маленький успех окрылял; во все, во все он уже верил… Приходил большой, главный успех, но Степан Ильич не мог все же не удивляться тому, что удалось сделать.
После Степан Ильич во многом, как он думал, разобрался, перестали смущать загадки производства, он добросовестно изучил заводской процесс и на совещаниях дотошно докапывался до технических мелочей. Во всяком случае, ничего неожиданного, считал Степан Ильич, на заводе для него уже не могло быть. И вдруг знакомое чувство смятения охватило его: некем было заменить ушедших на фронт! Степан Ильич с горечью обнаружил, что он обошел вниманием очень важный участок работы — подготовку новых рабочих. В спешном порядке к пустующим станкам поставили подростков, домашних хозяек, но их надо было еще учить, учить…
Степан Ильич долго не мог подыскать, кого назначить начальником в цех пластмасс. Ему посоветовали Абросимова, сменного мастера: инженер, недавно окончил институт, дело знает.
Степан Ильич давно приметил Абросимова: высокий, круглолицый, он ходил быстро, легко, будто собираясь взлететь, оторваться от земли. Плечи развернуты, голова поднята, в серых глазах — доверчивое, ясное выражение.
Степан Ильич не мог серьезно думать о нем как о будущем начальнике. Абросимов вызывал у него улыбку: много еще было в этом человеке мальчишеского, неустоявшегося; не раз Степан Ильич наблюдал из окна, как Абросимов в обеденный перерыв взапуски бегает с девчатами около своего цеха. Юноша, ну какой из тебя начальник?
Но после того как заводское жюри по соревнованию присвоило Абросимову звание
— Здравствуйте, товарищ директор. Я пришел, знаете…
— Садитесь, пожалуйста.
— Благодарю. Знаете, по какому вопросу? Помните ваше обещание?
Какое обещание? Что он мелет? Никаких обещаний Абросимову он не давал, и вообще… Что за разговоры — тут такие дела на заводе, семьдесят человек ушли, а он — обещание. Штаны какие-нибудь, что ли, через орс ему обещал?
— Какое обещание, товарищ Абросимов? Я что-то не припоминаю, простите… Что-то, правда, крутится в памяти.
— Я напомню. Шесть месяцев назад вы обещали: как только я добьюсь перелома в работе смены, вы отпустите меня на фронт. Вот — положение в смене вам известно, она заняла первое место по заводу…
Степан Ильич неожиданно развеселился. Верно, верно, был такой разговор, — ах, ты, милый человек, не забыл, поверил! И сидит-то как — плотно, спокойно, непринужденно. Да в чем, собственно, дело? Этот месяц, пока не было начальника, он фактически руководил цехом. И неплохо! Решено!
Уговаривал Абросимова недолго.
— Вы должны понять, насколько тяжело сейчас положение на заводе. Но даю вам честное слово, товарищ Абросимов, как только выведете пластмассовый цех в передовые, сразу же отпускаю вас. Не верите? Могу дать расписку.
— Нет, я верю, — Абросимов прямо и пристально посмотрел в глаза Степану Ильичу. — Верю.
Ух, как посмотрел! Куда денешься? Никуда не денешься — придется в конце концов отпустить.
Абросимов не ладил с начальником инструментального цеха Федором Даниловичем Фроловым. Последний изготовлял для него прессформы. Постоянные с ним стычки огорчали директора и одновременно забавляли. Потребовался как-то Абросимову слесарь-установщик прессформ. У Фролова работал слесарем-учеником Илюша Глазнев, невысокий, мрачноватый на вид, с крепкой подбористой фигурой и смелыми дерзкими глазами паренек. Федор Данилович говорил, что этот Илюша в конце концов сядет на скамью подсудимых, как виновник его, начальника цеха, самоубийства; Глазнев хотя и не хулиган, но постоянно отлынивает от работы.
— Я обратился к Федору Даниловичу, — рассказывал Абросимов директору, — отдайте Глазнева. Куда там! Так возмутился, что я едва ноги унес. А вы понимаете… Дело тут щекотливое: у меня в цехе есть девушка — Лиля Овчинникова. Славная такая…
Степан Ильич любил слушать, когда Абросимов говорил о своих людях.
— Умница девочка, — продолжал Абросимов, — вот трудно работать, жить, а книжек не бросает, учится в вечерней школе. А мальчишкам головы кружит — беда! Бровью только шевельнет, а какой-нибудь чумазый рыцарь уже мчится исполнять ее каприз. Я ее как-то побранил за бессердечность. Засмеялась, посмотрела удивленно, потом махнула рукой: смешные они все какие-то, эти мальчишки, говорит.
Далее Абросимов рассказал, что с некоторых пор Илюша Глазнев зачастил в цех пластических масс. Придет, сядет на приваленный к стене старый поршень (так называемое «бойкое место», в перерыве там собиралась молодежь) — сидит, курит, смотрит неопределенно, не поймешь куда, и лишь изредка — быстро, воровато в сторону Лили Овчинниковой. Прибежит Федор Данилович:
— Ах, ты вот где! А ну, прошу в цех!
Илюша уходит — молчаливый, с гордым и независимым выражением, Федор Данилович — низенький, толстый, сердитый — семенит сзади.