Верность
Шрифт:
…Они сидели рядом на бугорке, ели яблоки. Сережа рассказывал, как он ловил рыбу и как большой окунь — вот такой! — показал он, — сорвался.
Смирнов гладил его плечики, наклонившись, заглядывал в чистые, с радужными искорками зрачки. Размышляя о том, как приступить к самому главному, он спросил:
— Хороший я?
— Хороший, — ответил Сережа.
— Ты хотел бы такого папу?..
— Папа на войне, — сказал Сережа.
— А ты б узнал, если б он пришел?
— Узнал.
— Какой он?
— Хороший.
— Такой,
Сережа посмотрел на него:
— У него ордена.
— У меня тоже ордена.
— Ну, ордена! — Сережа засмеялся. — Где?
Ах, он их не надел. Вот жалость! Смирнов указал на планки с левой стороны груди.
— Это вместо орденов. Это все равно, понимаешь?
— Ну, ордена лучше! — Сережа поковырял пальцем яблоко. — Мама говорила, как придет папа, чтобы я поцеловал. И чтоб слушался. Я буду… думаете, не буду? Я жду, а он не едет. Юрка говорит: бросил. Я ударил его, он — меня. Он меня больно, а я — нет. Потом я хотел пожаловаться тете Глаше, ее не было, и… и…
У мальчика задрожали губы.
— Сережа! — Смирнов взял его руки, прижал их к лицу. — Сережа… Поедем со мной. Я тебе ордена покажу. У меня лодка есть, велосипед. Все, что хочешь… Поедем…
— Маленький?
— Велосипед-то? Маленький, на двух колесах.
— Как настоящий все равно?
— Как настоящий. Поедем!
— А далеко?
— На поезде.
— Ну-у, — Сережа разочарованно сложил губы. — Далеко. И тетя Глаша не пустит.
— А мы ее спросим. — Смирнов оглянулся. Женщина в белом халате стояла на прежнем месте. — Тетя Глаша!
Та быстро подошла, словно ждала этого.
— Тетя Глаша, вы отпустите Сережу со мной?
Женщина посмотрела на мальчика. Он сидел, полуотвернув лицо и рассматривая яблоко, словно раздумывая, съесть или нет.
— Поезжай с папой, Сережа, поезжай, — сказала тетя Глаша.
Сережа поднял голову, большими глазами посмотрел на женщину, медленно, словно боясь, перевел их на Смирнова.
— Папа? — тихо сказал он.
— Папа, папа, — закивала женщина. — А ты и не поцеловал его?
Сережа выронил яблоко, медленно наклонился за ним, как-то высоко и потерянно приподняв плечи. Смирнов увидел бурую прядку волос на затылке, тонкую шею с белой, нетронутой солнцем полоской кожи под воротником, в груди у него что-то захлопнулось. Он с тоской протянул к сыну руки, привлек его к себе и стал целовать его в глаза: сначала в один, потом в другой. Сережа легонько упирался в его грудь и смотрел серьезно, неотрывно, не уклоняясь от поцелуев, в большое, доброе лицо неизвестного человека, который вдруг оказался папой.
Потом вздохнул и неожиданно спросил с мягкой, все еще недоверчивой, но счастливой интонацией:
— Правда?
— Правда, — глухо, не сразу ответил Смирнов, уткнувшись лицом в худенькое плечо сына.
— А я не зна-ал… — протянул Сережа и засмеялся и легонько, стал поднимать голову Смирнова, охватив его лоб теплыми маленькими пальцами.
…Потом Смирнов нес Сережу
— А рыбу будем ловить?
— Будем, Сережа.
— А велосипед у тебя есть?
— Есть! Хороший велосипед, увидишь сам!
Это была первая их встреча.
Шумели сосны, солнечные просветы мягко лежали на теплой, устланной хвоей земле, и тихо шевелились листья берез. Ветер утих.
Смирнов думал о сыне, о людях, что сохранили, его и воспитали, и благодарное чувство овладело им. На плечах доверчиво лежали маленькие руки ребенка, и Смирнов знал, был уверен, что теперь его с ним ничто не разлучит.
ДОБРОЕ УТРО
Девушке-оператору, дежурившей на диспетчерском пульте, не было никакой нужды так отчаянно-резко звонить директору. Следовало бы просто встать с места и, раскрыв дверь в соседнюю комнату, учтиво попросить:
— Степан Ильич, возьмите трубочку, — Москва…
Здесь, в заводоуправлении, они были вдвоем в этот поздний час. Их разделяла тонкая застекленная перегородка. Соседство директора лишало девушку-оператора ее маленьких ночных радостей. В его отсутствие она, пользуясь одиночеством, могла и почитать книжку в свободную минуту, и поболтать с подругой по телефону, а к утру — что греха таить! — и вздремнуть немного, положив голову на стол и обняв рукой телефонный аппарат.
Впрочем, все это сейчас ее интересовало в меньшей степени, чем раньше. Завтра она совсем покинет диспетчерский пульт, уйдет работать в цех пластических масс, и тревожная мысль — что ее ждет? — вытеснила все остальное.
Директор засиделся сегодня позднее обычного. Днем он проводил на фронт сразу семьдесят человек. Вернувшись с вокзала, Степан Ильич заказал телефонный разговор с Москвой. Ожидая вызова, закрылся в кабинете, разложив перед собой сводки, сидел в кресле неподвижно, загадочно, недобро улыбаясь.
Девушка-оператор побаивалась директора. Она очень настороженно ждала этого вызова из Москвы.
И когда оттуда позвонили (властный голос потребовал директора), девушка сильней, чем-обычно, нажала рычажок своего телефонного аппарата. Резкий звонок заставил директора вздрогнуть.
Кашлянув, он пробормотал что-то сердитое.
Девушка в испуге пригнула голову.
Но директор уже взял трубку. Спокойным, ледяным голосом он разговаривал с каким-то Петром Сергеевичем, говорил ему: «Всему есть предел, видите ли, есть предел и человеческим возможностям». Потом начал понижать голос: «Не бездонный ларь эти внутренние резервы, уверяю вас… Проще всего забрать людей, и — валяйте, как знаете! Кто будет выполнять программу, кем я заменю этих семьдесят человек? Хотя бы начальника пластмассового цеха оставили! Да что вы говорите? — вдруг изумился он. — Война еще не кончилась? Вот… скажите!» — Засмеялся, будто закашлялся, затем коротко и решительно сказал: «Да, буду беседовать с министром!»